Сочинение Своеобразие начала первого тома поэмы Гоголя «Мертвые души»

Великая русская литература часто начинается с дороги. Стоит нам открыть первый том поэмы Николая Васильевича Гоголя «Мертвые души», как мы сразу слышим стук колес и видим облако пыли, поднятое неказистой бричкой. Это начало — не просто вступление к сюжету, а целый мир, в который мы въезжаем вместе с загадочным Павлом Ивановичем Чичиковым. Оно уникально и многослойно, как узор на старинной шкатулке, и с первых же строк задает тон всей грандиозной задумке автора.

Самый первый образ — это бричка, въезжающая в ворота гостиницы губернского города N. Но Гоголь не называет город. Он намеренно скрывает его имя, делая его любым городом огромной России. Этот «город N» становится символом всей русской провинциальной жизни, ее типичности и в то же время странности. Мы не знаем, где именно происходит действие, и от этого оно кажется одновременно и очень конкретным, и сказочно-обобщенным. Так автор сразу говорит нам: история, которую вы прочтете, — это не про один случай, это про явление, про целую страну в миниатюре.

А потом появляется он — Павел Иванович Чичиков. Но мы не видим его лица, не знаем его мыслей. Сначала мы видим лишь его вещи: поношенный сюртук «цвета наваринского дыма с пламенем», дорожный чемодан, шкатулку с секретом. Он как будто собран из предметов, а не из плоти и крови. Его личность скрыта, загадочна, и это сразу будит наше любопытство. Кто он? Зачем приехал? Почему так внимательно осматривает город, «как бы для того, чтобы запомнить навеки вид улицы»? Гоголь не спешит с ответами, затягивая интригу. Он знакомит нас с героем через внешние детали, через реакцию на него окружающих — трактирного слуги, мужиков на улице. Чичиков — человек без лица, но с маской приятности и обходительности, и эта двойственность заложена в самом его первом появлении.

Но, пожалуй, самое удивительное в начале поэмы — это голос рассказчика. Он не просто описывает события. Он размышляет, шутит, обращается к читателю, отвлекается на смешные и грустные детали. Вот он с иронией описывает двух русских мужиков, рассуждающих, доедет ли колесо до Москвы или до Казани. Эта сценка, казалось бы, не имеет отношения к сюжету, но она сразу рисует особый, неторопливый и философский уклад народной жизни. А вот он с нежностью говорит о «господине средней руки», который любит хорошо поесть, и это описание такое теплое и живое, что мы почти забываем, что речь идет о второстепенном персонаже.

Этот разговорный, доверительный тон — великое своеобразие начала «Мертвых душ». Читатель чувствует себя не наблюдателем, а собеседником, которого автор взял под руку и повел по улицам города N, показывая и комментируя все вокруг. «Позвольте, господа, прежде всего познакомить вас с героем нашего романа», — говорит он, и мы охотно соглашаемся. Этот прием создает удивительную атмосферу доверия и вовлеченности.

Начало поэмы наполнено живыми, дышащими описаниями. Гоголь — мастер детали. Он не просто говорит «гостиница», а описывает ее так, что мы видим и чувствуем все: и «комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов», и ветхую мебель, и скрип дверей. Мир вокруг Чичикова оживает, становится осязаемым. Даже вывески над лавками описаны с такой любовью к бытовой мелочи, что кажутся произведениями искусства. «Иной раз нарисован был бильярд с двумя игроками во фраках… с надписью: “И вот заведение”. Где-то просто нарисованы были синие брюки и подпись какого-то портного из Арзамаса». Эти детали не несут сюжетной нагрузки, но они создают фон, атмосферу подлинности, в которой и будет разворачиваться фантастическая авантюра с покупкой мертвых душ.

И уже в этой обыденности, в этом описании гостиничных обоев и уличной грязи, начинает проступать главная тема поэмы — тема пошлости, застоя, духовного сна. Город N с его вечными сплетнями, чиновниками, думающими только о взятках, и помещиками, погрязшими в лени, — это и есть мир «мертвых душ» в прямом и переносном смысле. Но Гоголь показывает это не через громкие слова, а через тихие, бытовые штрихи. Сонный трактирный слуга, бестолковые мужики, самодовольный полицмейстер — все они, еще не названные по именам, уже являются частью этой огромной картины русской жизни.

Важную роль играет и юмор, который в начале поэмы особенно мягкий и добродушный. Мы улыбаемся, читая, как Чичиков с важным видом расспрашивает слугу о городских чиновниках, «начиная от губернатора до городского архитектора». Нас смешит серьезность, с которой автор описывает блюда в трактире: «щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей». Но за этой улыбкой уже чувствуется горьковатый привкус. Этот юмор — не просто насмешка, а особый, гоголевский способ увидеть и показать абсурдность и печаль обыденной жизни.

Наконец, начало «Мертвых душ» задает и ритм всему произведению. Это ритм дороги, путешествия, странствия. Бричка Чичикова, въехав в город, не останавливается надолго. Она лишь сделала паузу, чтобы затем отправиться в дальнейший путь — по поместьям, к разным характерам и судьбам. Сама композиция начала — приезд, осмотр, расспросы — предвещает структуру всей поэмы: мы будем двигаться от одной встречи к другой, как по кругам огромного, причудливого мира.

Таким образом, своеобразие начала первого тома «Мертвых душ» — в его удивительной многогранности. Это и мастерски закрученная интрига, и яркая, почти живописная зарисовка русской провинции, и доверительная беседа с читателем, и тонкая подготовка к раскрытию главной, философской темы. Гоголь не начинает с громких деклараций. Он начинает с дорожной пыли, со скрипа дверей, с разговоров ни о чем. Но именно из этих мелких, точных деталей, как из мозаики, постепенно складывается грандиозный и трагикомический образ России, страны, где среди живых так легко торговать мертвыми, а среди пошлости и сна вдруг слышится лирический, полный тоски и надежды, голос автора, зовущий вперед, в будущее, туда, где мчится птица-тройка. И все это — уже в первых страницах, с которых на нас смотрит загадочная фигура в бричке, въезжающая в ворота безымянного города, чтобы начать свое невероятное путешествие.