Сочинение Описание Петра I из поэмы «Песнь о купце Калашникове...»

Величественная фигура царя Петра Алексеевича, первого императора Всероссийского, отбрасывает длинную тень на всю нашу историю. Его образ, как исполинская статуя, высечен из гранита реформ и побед. Но когда мы читаем поэму Михаила Юрьевича Лермонтова «Песнь о купце Калашникове», перед нами предстаёт не привычный нам преобразователь, строитель флота и победитель шведов. Нет, Лермонтов уводит нас в более раннюю, почти былинную Русь — в эпоху Ивана Грозного. И всё же, почему-то, думая о царе из этой поэмы, я невольно вспоминаю именно Петра. Может быть, потому что оба они — могучие самодержцы, воля которых была законом для всей земли Русской. А может, Лермонтов, живший уже после Петра, вложил в своего грозного царя черты той необоримой государственной власти, символом которой навсегда стал Пётр Первый. Давайте же попробуем описать этого царя, соединив образ из поэмы с нашим знанием о великом императоре.

Царь в «Песне о купце Калашникове» восседает на пиру. Он не просто правитель, он — солнце, вокруг которого вращается весь мир палаты. «Очи синие сверкают» — в этих словах вся сила его натуры. Это не просто цвет глаз, это — молнии, которые могут ослепить или испепелить. Его взгляд пронзителен и всевидящ. Он замечает всё: и как бояре едят, причмокивая, и как опричники пьют, поминая прежние битвы, и особенно — как хмурится его любимый опричник, Кирибеевич. В этом внимании — суть власти такого царя, будь то Иван Васильевич или Пётр Алексеевич. Он — центр, он — наблюдатель и судья. Он не позволяет ничему ускользнуть от его воли. Представляя себе Петра, я вижу те же «очи синие», но сверкающие не в дыму свечей, а в дыму сражений под Полтавой или в свете наковальни на верфи. Его взгляд был таким же цепким, он видел нерадивого боярина, тайного недоброжелателя или талантливого мастера сквозь любую толпу.

А каков царь в гневе? Когда Кирибеевич признаётся, что тоскует по чужой жене, царь сначала смеётся, его гнев кажется шутливым, отеческим. Он предлагает богатые дары: парчу, перстни, соболью шубу. Но в его словах звучит страшная, не терпящая возражений воля: «Что вперёд затуманилась, золотая голова?.. Аль понравилась тебе чья жена… Сказывай мне по правде, по совести». Это не вопрос, это приказ. И когда опричник пытается увильнуть, говоря, что красавица — дочь купца, царь отмахивается: «Мы твоей красавице пришлём от себя… А в награду я тебя, молодец, пожалую». Здесь нет места морали простого человека, здесь есть лишь желание царя и закон, который он устанавливает сию секунду. Пётр Первый был точно таким же. Его знаменитые вспышки гнева, когда он мог собственноручно оттаскать за бороду вельможу или разбить дубинкой дорогую вазу, происходили от той же природы. Он видел цель — будь то новая столица, новый флот, новая победа — и требовал её достижения немедленно, невзирая на традиции, чины или личные чувства подданных. Его воля была таким же абсолютным законом.

Но самое важное в царе — это его роль верховного судьи. Кулачный бой на Москве-реке — не просто потеха, это суд Божий, на который взирает царь. Он устанавливает правила: «Кто побьёт кого, того царём награжу, а кто будет побит, того Бог простит». Он — арбитр жизни и смерти. И когда после страшного удара Калашникова Кирибеевич падает замертво, наступает момент высшей царской правды. Царь гневается, но его гнев теперь холоден и страшен. Он требует ответа: «По своей ли воле ты смертью его уходил?» И Степан Парамонович, глядя прямо в те синие очи, признаётся, что убил опричника «вольной волею», за поруганную честь семьи. Царь слышит эту правду. Он видит в купце не раба, а человека, защитившего нерушимый, Божий закон чести. И здесь происходит удивительное. Грозный самодержец, только что потворствовавший своему любимцу, теперь вершит суд. Он казнит Калашникова за убийство, но казнь эта — с почестями. «Казню его смертною казнью… Молодую жену и детей пожалую…» В этом решении — вся противоречивая мощь царской власти. Он защищает государственный порядок (убийство опричника), но признаёт и возвышает нравственный порядок (честь). Он и каратель, и благодетель.

Таким же верховным судьёй был и Пётр. Вспомним дело царевича Алексея. Для государства сын стал изменником, предателем дела отца. Личная отеческая любовь (а она, несомненно, была) столкнулась с долгом государя. И Пётр, как тот царь из поэмы, сделал страшный, но, как ему виделось, единственно верный для страны выбор. Он судил и вынес приговор. Его суд был жестоким, но он всегда исходил из его понимания правды и пользы для России, какой бы странной и страшной эта польза ни казалась окружающим.

Наконец, давайте посмотрим на окружение царя. В палате — бояре, опричники, «слуги царские». Они — тени, фон для его фигуры. Они пируют, когда он велит, замолкают, когда он говорит, трепещут, когда он гневается. Пётр Первый тоже создал вокруг себя новое окружение — не по родовитости, а по заслугам. Меншиков, Ягужинский, Апраксин — эти «птенцы гнезда Петрова» были его верными слугами, инструментами его воли. Они, как и опричники Ивана, могли иметь огромную власть, но лишь до тех пор, пока этого хотел царь. Один его взгляд, одно слово — и всё могло рухнуть. И царь в поэме, и Пётр в истории — это одинокие вершины, вознёсшиеся над всеми. Их могущество одновременно величественно и одиноко.

Так какой же он, Пётр I, если смотреть на него через призму лермонтовской поэмы? Это — воплощение самой Идеи Самодержавной Власти. Власти страшной, требующей жертв, не всегда справедливой с точки зрения обычного человека, но всегда неуклонно следующей своей собственной высшей логике. Это сила, которая ломает старые уклады, как Пётр ломал боярские обычаи, и устанавливает новые законы. Это грозный, но внимательный судья, который, несмотря на весь свой гнев, способен признать правду, даже исходящую от простого купца. В его синих глазах живёт и безудержная ярость, и холодный расчёт, и моменты почти человеческой грусти (как у Лермонтова: «Почему ты, царь, наш батюшка, во злую пору прогневился?»).

Заканчивая это сочинение, я понимаю, что Лермонтов, конечно, писал об Иване Грозном. Но гений поэта сделал этот образ вечным и собирательным. В нём — дух всей необъятной, суровой, требовательной власти русских самодержцев. И Пётр Алексеевич, самый могущественный из них, вобрал в себя все эти черты: сверкающий всевидящий взор, несокрушимую волю, готовность казнить и миловать по своему высшему разумению, и ту страшную, леденящую душу одиночество на вершине власти, которую так пронзительно изобразил поэт. Он — не просто царь. Он — грозная стихия, двигающая историю, и в то же время — человек, сидящий на пиру и наблюдающий за своим народом. Таким он и остаётся в нашей памяти: великим, противоречивым и навсегда непостижимым, как сама Россия.