Сочинение Быт от лица придворного в XVIII веке

Вот сочинение.

Я, граф Алексей Петрович, ныне записываю сии мысли для себя, ибо в суете дворцовой некому их поверить, а душа просит покоя. Нынче, после полудня, когда штиблеты мои уже не жмут, а парик уложен заново после утренней прогулки, я позволил себе малую передышку в своей комнате при дворце. И глядя на пузатый графин с лимонадом, я задумался о странности нашего быта. Ведь мы, придворные, живем не так, как простые люди. Наша жизнь — это сплошной театр, маскарад, где главное — не кто ты есть, а кем ты кажешься.

Утро мое начинается не с молитвы или добрых помыслов, а с капризного камердинера. Он взбивает пудру, и целое облако белой муки оседает на моем камзоле, пока он завивает букли. Пудра эта, скажу я вам, ест глаза, и от нее першит в горле, но куда деваться? Без парика я — не я, а какой-то недоросль. Часа два уходит на туалет. Натянуть шелковые чулки, чтобы ни одной складочки, застегнуть пряжки на туфлях — а туфли сии узкие, с острыми носами, ноги в них словно в колодках. Потом долгий выбор камзола: что надеть? Синий с золотым шитьем, который мне подарил князь Б., или зеленый, с серебряными пуговицами? А если я надену то же, что и его сиятельство граф С., это сочтут за дерзость. Или, хуже того, за безвкусицу. Поэтому мы, извольте видеть, полжизни тратим на то, чтобы одеться, а другую половину — на то, чтобы раздеться, готовясь ко сну или балу.

Самое ужасное — это улыбка. Улыбка, которая приклеена к лицу. Выйдя из покоев, я уже не принадлежу себе. Я принадлежу госпоже императрице, ее фрейлинам, важным вельможам и даже мелким чиновникам, от которых зависит протекция. Надо уметь кланяться так, чтобы спина не хрустела, а линия спины была изящной. Надо вовремя замолчать и вовремя сказать комплимент. Вот вчера на обеде у статс-дамы М. я похвалил ее новую табакерку с портретом Екатерины Алексеевны, и старая карга расцвела, как майская роза. А ведь табакерка была безобразная, эмаль треснула, но я солгал. И все солгали. И мы все сыты, довольны. Вот вам и весь двор.

Определения нашим отношениям нет. Мы — друзья, пока это выгодно. Мы — враги за глаза, но в глаза — самые нежные родственники. Если ты узнал, что твоего соседа по проходу постигла немилость, ты обязан сделать вид, что ничего не случилось, но на следующий день уже не подавать ему руки. И он поймет, он будет заискивать, хотя еще вчера считал себя твоим закадычным другом. Этот этикет, он как восковая маска, под которой все — и страхи, и зависть, и подлость. И не дай Бог показать свое истинное лицо — тебя съедят, не поморщатся.

Однако есть у этой жизни и сладкие минуты. Например, бал. Весь блеск мира, все зеркала и канделябры — для нас. Музыка гремит, дамы в шелках и фижмах, расшитых золотом, словно иконостасы, кружатся в менуэте. Кавалеры в жабо и кружевах, сверкая орденами, отбивают такт. В эти часы я забываю о фальши и кажусь себе хозяином положения. Я — часть великой империи, её цвет и гордость. Я танцую, а огонь тысяч свечей играет в гранях моих бриллиантовых перстней. Пахнет духами, воском и пудрой. Это пьянит. А после бала — усталость, ломота в ногах, пустая голова, и опять ложь. Кавалеры говорят дамам, как они божественны, а сами мечтают только об одном: уехать в свои поместья прочь от столичного шума.

Но вот странность. Чем больше я погружаюсь в эту мишуру, чем выше поднимаюсь к трону, тем больше меня тянет к простому. К чему-то настоящему. Я завидую крестьянину, который, вернувшись с поля, вкушает ужин без затей, целует свою жену не из вежливости, а по любви. У него нет парика, его лицо обветрено солнцем, его сапоги в грязи, но он свободен. Я же — раб золотой клетки. Я обязан быть там, куда меня поставил чин. Я обязан улыбаться, когда мне плохо, и молчать, когда хочется кричать.

Иной раз, сидя в уборной перед зеркалом, я смотрю на свое лицо, напудренное до белизны, и мне кажется, что я в гробу. Что это уже не я, а музейная кукла. Иногда я мечтаю о тихой жизни в деревне, где пахнет сеном и парным молоком, где нет этих сплетен и бесконечных реверансов. Но боюсь, я уже не смогу там жить. Я слишком привык к шороху шелка, к звону шпор, к музыке. Моя кровь отравлена дворцом. И как знать, может быть, когда меня не станет, мои потомки будут читать дневники, гадая, был ли я счастлив, или только играл роль счастливого?

Сейчас прошелестят шаги лакея: меня зовут к вечернему выходу. Пора надевать маску заново. И сердце колотится, и под ложечкой сосет. А что, если сегодня мне скажут, что я разжалован? Или, наоборот, пожалуют новой звездой? От одной мысли бросает в жар. Вы, не знающие нашей жизни, думаете — это сладко. Но пудра горчит, а смех придворного пахнет плесенью. Прощайте. Слышу шаги. Пора улыбаться.