Сочинение Быт от лица дворянина в XVIII веке

День мой начинается не с солнца, а с лакея. Солнце встаёт позже нас, дворян. Верный Гаврила, стуча каблуками, входит в спальню ровно в шесть утра, раздвигает тяжёлые штофные занавески, и комната наполняется не резким, а каким-то настоянным на зелени сада светом. Я щурюсь, поправляя кружевной воротник ночной рубашки. Всё вокруг пахнет деревом и воском — большая кровать под балдахином из малинового бархата, резные стулья, мой письменный стол, на котором чернильница ещё вчера засохла коркой. Дом наш в подмосковном имении — это целый мир, неспешный и полный своего порядка. Каждое утро я чувствую себя немного королём этого мира.

Первое, что я делаю, — это, конечно, туалет. Умывание холодной водой, которая приносится из сеней в медном кувшине — это бодрит не хуже глотка рейнвейна. Потом Гаврила подаёт мне пудру. О, этот процесс! Я сажусь перед трюмо в китайском халате, а лакей одевает мне на плечи специальный плащ, чтобы не испортить кафтан, и начинает тщательно пудрить мои волосы, которые завиты в букли по последней парижской моде. Пудра пахнет фиалками, и облако её поднимается к потолку, оседая на всё вокруг. Я терплю. Что поделать? Иметь вид благородный и современный — обязанность. Мой кафтан, шитый из тёмно-зелёного сукна, с золотыми пуговицами и шитьём на обшлагах, стоит столько же, сколько крестьянская лошадь. В кармане у меня золотая табакерка с портретом покойной матушки. Трость из чёрного дерева с набалдашником из слоновой кости ждёт в углу. Чувствовать тяжесть хорошего платья на теле — это чувствовать своё положение в обществе.

Затем наступает время завтрака. В столовой, где на стенах висят портреты моих предков — суровых мужей в париках и дам с горностаями на плечах, — меня уже ждёт стол. Скатерть льняная, белая как снег, посуда фаянсовая, ложки серебряные. Что подают? Разумеется, кофе — густой, чёрный, с гущей. Его варят в специальном кофейнике. К нему подают калачи, масло, иногда — нежный творог со сметаной, если батюшка (ныне в отъезде по делам в Петербурге) дома не бывает и не ворчит на излишества. На завтрак я люблю есть гречневую кашу, но подают её с понедельника. Едим мы неспешно. Гаврила стоит за моим стулом, подливая кофе. Разговоры за столом ведутся о хозяйстве или о новостях, но обычно я молчу, смотрю в окно. Там, за стеклом, виднеется липовая аллея, она вся золотая и сырая. По ней идут бабы с коромыслами, ведут скотину. А я сижу, отгороженный стеклом, и пью кофе. Контраст этот не удивляет меня, он привычен. Я дворянин, и это мой мир, где порядок и покой — главные добродетели.

После завтрака — время управления имением, если можно так назвать моё участие. Мне шестнадцать лет, но отец учит меня делам. Он не любит вмешиваться в крестьянские хлопоты, считая это делом приказчика. Но приказчик докладывает мне. Я сижу в кабинете, в глубоком кресле. Передо мной — бумаги, ведомости с цифрами обмолота ржи и овса. Приказчик, старый, с хитрыми глазами, стоит передо мной, опираясь на посох, и говорит густым басом: «Вот, сударь, с овсом неладно. Мужики ленятся, просохло всё?» Я важно киваю, хотя половины не понимаю. Но чувствую ответственность. Я должен думать о благосостоянии души, как учит отец, и о «порядке». Крестьяне — это как дети, говорят старшие. Они не знают своей пользы, их надо направлять. Мне это кажется немного странным, но я привык доверять отцу. Потом я бездумно подписываю бумаги, и приказчик кланяется, удаляясь. Мне становится немного скучно. Хочется в поле, на лошадь.

После полудня наступает моё любимое время — обед. Обед — это событие. В дворянской усадьбе к нему готовятся целый день. На столе — всё своё, хозяйское. Первая перемена — щи, наваристые, с мясом, или уха из стерляди. Потом — жаркое: гусь с яблоками, поросёнок с хреном, запечённая осетрина. Подают соусы, пирожки с капустой, кулебяки. Еды всегда много. Едят по-русски плотно, но и по-европейски изящно — вилками и ножами. Пьют квас, брагу, а для торжественных случаев — наливки. Под столом трутся собаки, ожидая костей. После обеда меня и всю домашнюю (маменьку, тётушку, сестру) клонит в сон. Обязателен послеобеденный сон. Мы расходимся по своим углам, и дом затихает, только мухи жужжат под потолком.

К вечеру, если нет приёма гостей, жизнь входит в другое русло. Я иду в библиотеку. Это моё тайное убежище. Книги тут пыльные, французские и русские. За окнами спускаются сумерки, и Гаврила зажигает свечи в высоких канделябрах. На стене горит камин, на столе — графин с водой и ломтик лимона. Я читаю. То Вольтера, то стихи Ломоносова, то описываю в своём дневнике всё, что случилось за день. Чувствую себя просвещённым европейцем. Дворянин в восемнадцатом веке — это человек чести, разума и долга. Я должен быть образован, носить шпагу, не запятнать своё имя. И хоть вокруг меня пока тихая усадьба, завтра я, может быть, поеду в гости к соседям, где будут танцы до утра, где девушки в шелках будут улыбаться мне из-за вееров, где заиграет оркестр и я почувствую себя частью великой империи.

Но вот свечи догорают. За окном уже темно. Скрипит половица — это маменька идёт проверять, не засиделся ли я. Завтра новый день: опять умывание, опять пудра, опять обед. И так изо дня в день. Мне кажется, что этот порядок вечен. Но где-то внутри, в груди, под мундиром, уже зреет мысль, что мир не стоит на месте. Что завтра может быть всё иначе. А пока я отодвигаю занавеску, смотрю на звёзды над липовой аллеей и вздыхаю. Жизнь дворянина прекрасна, но она, как и этот день, быстротечна, как табачный дым над чашкой кофе.