Что пробуждает Хлестакова рассказывать небылицы из комедии «Ревизор»
Вот сочинение, написанное от лица школьника, простым, но образным языком.
Когда я впервые читал гоголевского «Ревизора», меня больше всего поразил не сам обман, не страх чиновников, а тот человек, который оказался в центре всей этой истории. Иван Александрович Хлестаков. Как же так получилось, что мелкий, ничтожный чиновник, петербургский «елистратишка», вдруг не просто обманул целый город, но и сам поверил в собственную ложь? Что за сила толкает его на эти невероятные, почти фантастические небылицы? Мне кажется, ответ лежит не в хитрости или злом умысле, а в самом устройстве души Хлестакова, в той пустоте, которая вдруг заполняется ярким, обжигающим светом чужого внимания.
Наверное, самое главное, что пробуждает в Хлестакове желание врать — это внезапное осознание собственной значимости. Представьте себе человека, который всю жизнь чувствовал себя ничтожеством. Он проигрывает в карты, сидит без денег, его не пускают в прихожую к важным господам, он переписывает скучные бумаги в департаменте. И вдруг — городничий, этот «толстый, но низенький» человек, перед которым трепещет вся округа, дрожит перед ним! Хлестаков сначала не понимает, он просто защищается, требуя еды и денег взаймы. Но постепенно, видя, как чиновники, купцы, помещики смотрят ему в рот, он чувствует невероятный, дурманящий вкус власти. Это как если бы голодному вдруг подали целый обед, а нищему — сундук с золотом. Голова идет кругом. И вот эта первая, робкая ложь о том, что к нему пристают с уважением на улице, превращается в лавину. Ему хочется продлить это мгновение, удержать этот удивительный миг, когда он, Хлестаков, — центр вселенной. Он начинает врать не ради выгоды, а ради того пьянящего чувства, которое испытывает в этот момент.
Но есть и другая причина, более глубокая. Враньё Хлестакова — это его мечта. Его несбыточная, глупая мечта о той жизни, которую он никогда не сможет прожить. Ведь он, живущий в дешевых трактирах, на самом деле, как губка, впитывает все сплетни и рассказы о петербургской знати. Он знает, как выглядят балы, о чем говорят в гостиных, какие обеды подают у министров. И вот теперь, когда его слушают, он начинает не просто пересказывать чужие истории — он примеряет их на себя. Он не просто говорит, что был вхож к Пушкину, — он начинает искренне верить, что они друзья. Он не просто врет про суп на пароходе из Парижа, — он сам чувствует вкус этого супа. Его вранье — это театр, в котором он — главный актер, режиссер и зритель одновременно. Он выдумывает свою жизнь такой, какой она должна быть по его жалкому, но страстному представлению. Этот мир небылиц становится для него реальнее, чем настоящий, скучный и унизительный. Страх быть разоблаченным отступает перед желанием прожить эту сладкую сказку.
И, конечно, нельзя забывать о том, что Хлестаков — человек удивительно легкомысленный. У него нет ни стыда, ни совести в том высоком смысле, как мы это понимаем. Он — «вертопрах», как сказал бы Гоголь. Он просто не обдумывает последствия. Каждое новое слово рождает следующее, как снежный ком, катящийся с горы. Ему льстит, что городничий стоит навытяжку, что «добродушная» Анна Андреевна и Марья Антоновна замирают от его рассказов. Он входит в раж. Он начинает соревноваться сам с собой: а что, если я скажу, что управлял департаментом? А что, если я скажу, что хожу во дворец? И с каждым разом «планка» лжи поднимается все выше и выше. Он похож на плохого музыканта, который, услышав аплодисменты, начинает играть все громче и быстрее, уже не замечая, что фальшивит. Это не злой умысел, это своего рода игра, азарт, который захватывает его целиком. Ему просто весело, он чувствует себя гением, литератором, государственным мужем.
Но есть во всем этом и какой-то жутковатый момент. Вспомните, как он врет про тридцать пять тысяч курьеров, про свой фельдмаршальский жезл. Это уже не просто хвастовство, это — бред, почти безумие. Он теряет связь с реальностью. Его «легкость в мыслях необыкновенная» оказывается не просто глупостью, а страшной пустотой. Потому что когда человеку нечего сказать по существу, когда внутри него нет ни ума, ни души, он начинает заполнять эту пустоту словами. Словами, которые ничего не стоят, но которые заменяют ему жизнь. Хлестаков, рассказывая небылицы, не просто обманывает других — он обманывает себя. Он сам становится жертвой своей фантазии. И глядя на него, понимаешь, что комедия перестает быть смешной. Это трагедия человека, который так никем и не стал, который променял свою серую, но настоящую жизнь на мишуру и фейерверк чужой, выдуманной славы.
Так что же пробуждает в нем этот дар вранья? Наверное, вся русская жизнь того времени, где чин и внешность ценятся больше, чем душа. Где пустой человек в хорошем фраке может показаться важной птицей. Хлестаков — это зеркало. И страшно в нем не то, что он врет, а то, что все вокруг готовы слушать эту ложь, потому что она им нужна. А самому Хлестакову ложь нужна, чтобы хотя бы на один день забыть, кто он есть на самом деле. В этом и состоит великая сила и великая горечь гоголевской комедии.