В чем комичность образов Раневской и Гаева, а в чем их драматизм?

Конечно, вот сочинение на заданную тему, написанное от лица школьника.

Когда читаешь пьесу Чехова «Вишнёвый сад», удивительное чувство возникает: сначала над Раневской и Гаевым хочется смеяться, а потом становится грустно и даже немного стыдно за этот смех. Они такие нелепые, беспомощные, словно дети, которые заблудились в собственном доме. И в этом, наверное, и заключается главная загадка этих героев: почему мы смеёмся над их слабостями и почему в то же время нам их искренне жаль? Комичность и драматизм здесь переплелись так тесно, что разделить их почти невозможно.

Любовь Андреевна Раневская кажется мне сначала очень смешной. Она приезжает из Парижа, тратит последние деньги из кошелька, скупает бесполезные безделушки, смеётся и плачет одновременно. Она не может сосредоточиться ни на чём серьёзном. Когда Лопахин предлагает ей единственный реальный план спасения имения — вырубить сад и сдать землю под дачи — она отмахивается от него, как от назойливой мухи. «Дачи и дачники — это так пошло, простите», — говорит она. Но ведь завтра её могут выгнать из этого самого дома, а у неё в кармане уже нет денег даже на обед для прислуги! Её «артистизм» и «аристократизм» в этой ситуации выглядят просто капризом избалованной барыни. Она может расцеловать шкаф, называя его «дорогой, уважаемый», и тут же забыть о том, что оставила в Париже больного любовника, который её обирает. Её метания от слез к смеху, от нежности к равнодушию — это настоящая клоунада. Особенно смешно, когда она, танцуя под оркестр, не замечает, что музыканты пришли играть, а платить им нечем. Этот контраст между её внешним праздником и внутренней катастрофой — чистая комедия.

Её брат, Леонид Андреевич Гаев, ещё более комичен. Он говорит не с людьми, а с предметами. «Дорогой, многоуважаемый шкаф!» — это не шутка, это его реальная манера общения. Он вечно сосёт леденцы, произносит длинные никчемные речи, играет в бильярд и воображает, что это самое главное в жизни. Его реплики вроде «желтого в середину» или «резаного по углам» звучат как заклинания, которые должны защитить его от страшной реальности. Гаев абсолютно инфантилен: он верит, что тетя из Ярославля даст денег, что какой-то генерал одолжит, что всё как-нибудь устроится. Он не делает ничего, чтобы спасти имение, он только болтает. И в этой болтовне, в этих бесконечных обещаниях «мы всё уладим, я ручаюсь своим годовым доходом» (которого у него нет) — есть что-то трагикомическое. Это взрослый человек, который так и не вырос. Он боится Лопахина, презирает его за то, что тот «мужик», но в то же время полностью зависим от его доброты и денег.

Но вот проходит первый смех, и я начинаю понимать, что за этой клоунадой стоит огромная драма. Раневская потеряла сына Гришу, её муж спился, её бросил любовник. Она сбежала из России не от хорошей жизни, а от боли. Её расточительность — это попытка забыться, купить себе минуту счастья, пусть и иллюзорного. Когда она говорит о саде: «О, мой сад! После темной дождливой осени и холодной зимы опять ты молод, полон счастья, ангелы небесные не покинули тебя...», — в этих словах слышна не просто сентиментальность, а глубокая, настоящая тоска по ушедшей жизни, по молодости, по счастью. Она не может вырубить сад не потому, что она глупая помещица, а потому, что этот сад — её душа, её прошлое, её память о сыне. Разрушить сад — значит убить себя. И она не убивает, а позволяет событиям идти своим чередом, при этом её сердце разрывается.

Драматизм Гаева раскрывается в сцене, когда он остаётся один после ухода гостей. Его монолог о конце века, о том, что ему уже пятьдесят с лишним лет, а он до сих пор живёт как на курорте, — это мгновение прозрения. Он на секунду понимает, что вся его жизнь — пустой звук, что он никому не нужен со своим «уважаемым шкафом» и бильярдом. Но это понимание длится миг, и он снова прячется в свой панцирь из леденцов и бильярдных шаров. Трагедия Гаева в том, что он слишком слаб, чтобы измениться. Он — «лишний человек», но без романтического ореола, а просто жалкий и никчёмный.

Самая сильная драма происходит в конце пьесы. Раневская и Гаев уезжают, и мы слышим, как стучат топоры. Смешные, нелепые, они остаются на станции одни, как брошенные старые игрушки. Мы смеялись над ними, а теперь нам хочется их обнять. Они так трогательно прощаются с домом, с Фирсом, с прошлым. Чехов не осуждает их. Он показывает, как прекрасна и одновременно беспомощна старая культура перед лицом грубой, но живой действительности. Комичность и драматизм сливаются в финале в один щемящий звук «лопнувшей струны», который слышит Гаев.

В итоге я понимаю: комичность Раневской и Гаева — в их неспособности жить по-настоящему, в их бегстве от реальности в мир иллюзий. Их драматизм — в красоте этих иллюзий, в их нежности и беззащитности перед временем. Они как комнатные цветы, которые вынесли на мороз и которые погибают, но при этом остаются красивыми до последнего. Поэтому и смех, и слезы здесь — это две стороны одной медали. И великий Чехов примиряет нас с этими смешными и несчастными людьми, напоминая, что каждый из нас, возможно, тоже боится услышать стук топора по своему «вишнёвому саду»