Сочинение от лица обычного человека XIX века в России

Я, Иван Петрович Смирнов, мещанин города N, родился в благословенный 1825 год. Время бежит, как полая вода весною, и вот уже мне пятьдесят. Сижу я нынче вечером у окна, гляжу на мокрую от дождя мостовую, на тусклые огни в домах напротив, и думается мне о жизни. Очень она разная, жизнь эта. Утром — суета, заботы о хлебе насущном, торговля на базаре (я имею небольшое дело, торгую скобяным товаром), беготня по присутственным местам. А к вечеру, когда затихает город, приходят мысли. И так легко и грустно становится на душе.

Тяжело живется простому человеку, ох, как тяжело. Встаешь чуть свет, а ложишься затемно. С утра на ногах, то приказчику накричать надо, то покупателя ублажить. Кругом народ шумный, озабоченный. Всяк норовит обмануть, выгадать. У нас ведь как: не обманешь — не продашь. Но я, хоть и торговец, а стараюсь по чести. Отец покойный учил: «Иван, держись правды, она хоть и горька, да не виснет на душе камнем». Стараюсь помнить его наказ. Государь наш, Александр Николаевич, волю крестьянам дал, великое дело сделал. Теперь мужик — не чья-то вещь, а тоже человек. Пошел слух, что и суды будут новые, гласные, и земства появились. Дышится как-то вольнее, что ли. Словно заслонку в печи приоткрыли — и стало не так душно. Верю я, что дальше легче будет.

А нынче в городе нашем новые веяния. Вон, понаехали молодые люди, студенты из столицы. Говорят речи затейливые, все про прогресс, про науку. Железную дорогу нам обещают, что, мол, до самой Москвы за день домчат. Это ли не диво? Я сам, грешным делом, в новую школу при нашем уездном училище записался. Малой я всего полгода учился, у дьячка, а теперь грамоте рад. Читаю по вечерам «Современник», Некрасова сочинения. Даже книжечку одну со стихами про крестьянских детей купил. До слез прошибает. Там ведь как: «Играйте же, дети, растите на воле! На то вам и красное детство дано». А у меня-то детство какое было? Не дай бог никому. В двенадцать лет уже в лавке за прилавком стоял, соль отвешивал, ситец отмерял. Но я не ропщу. Век живи — век учись. Хочу, чтобы дети мои, Ванечка и Катенька, учеными стали. Сын мой, слава богу, в гимназию ходит, французскому и немецкому обучается. Говорит мне иной раз по-ученому: «Папенька, физика — это весьма интересно». А я ему в ответ: «Учись, Ваня, физика — она, может, и интересно, а без торговли соли не купишь». Но в душе радуюсь. Другое поколение растет. То, что мы терпели, им терпеть не придется.

И все же, как ни крути, а душа болит. Мучает она, душа-то, сомнениями. Правильно ли мы живем? Правильны ли наши мысли? Газеты пишут про непорядки в Петербурге, что студенты какие-то бунтуют, что вольнодумство развелось. Боюсь я за Ваню. Как бы не ввязался он в какую-нибудь историю. Говорят, что за правду теперь и в каторгу сослать могут. Какая же это правда, если за нее на каторгу? Ох, запутано все. Одно знаю: надо работать и молиться. В церковь мы ходим всей семьей, по праздникам обязательно. Стою я в храме, смотрю на лики святых, на мерцание лампад, и на душе становится спокойно и светло. Слышу пение — «Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи», — и отступают все тревоги. Верим мы, что Божья Матерь нас не оставит, что Царь Небесный примет наши молитвы и пошлет России мир и покой. Без веры жить нельзя. Она как якорь, держит человека в житейском море, когда волны так и норовят перевернуть утлую лодчонку нашей жизни.

Вот сижу я, гляжу на улицу. Фонарщик уже зажег фонари. Зажужжали рожки, разлился по мостовой желтый круг света. Тихо стало. Только где-то вдалеке слышен перестук пролетки, да из трактира «Москва» доносится пьяный гомон и звуки шарманки. А у меня на столе самовар поет свою вечернюю песню. Жена, Агафья Матвеевна, подает пирог с кашей. Пахнет так вкусно, уютно. Прибежали дети, шумят, смеются. Ванечка рассказывает, что сегодня на уроке словесности разбирали «Мертвые души» Гоголя. И так приятно на душе. Все-таки жизнь — это не только работа и заботы. Жизнь — это и есть вот такие минуты, когда на столе пирог, в доме тепло, а рядом дорогие люди. Может быть, за это и держится русский человек? За веру, за семью, за тоску по лучшей доле, за надежду, что завтра будет лучше, чем вчера.

Пойду-ка я, налью чашечку. Взглянул на календарь: 1875 год, октябрь. Скоро зима, снег ляжет. Хорошо. А завтра опять на базар, опять будни. Но ничего. Знать, такова судьба. Важно, чтобы в сердце тепло было. Чтобы не потух тот огонек, который Бог в нас зажег. Чтобы мы людьми остались. Вот о чем я думаю, сидя вечером у окна в городе N, лета от Рождества Христова 1875-го.