Сочинение Один день из жизни северянина в XVI–XVII веках

Я открыл глаза затемно. В щелях между брёвнами ещё не пробивался утренний свет, и в избе было темно, лишь слабо тлели угли в печи, разгоняя черноту алым глазком. Первым делом я слышу запах — густой, смоляной запах еловой лучины и вчерашних щей. Слышу, как отец кряхтит, натягивая тяжёлый полушубок, и как мать тихо звякает чугуном. На печи душно и сладко, под тёплой шкурой овчины, но надо вставать. Мне, Ивану, сыну поморского рыбака, уже одиннадцать лет, и сон — это роскошь, которую северный день не прощает.

Я спрыгиваю с печи, босыми ногами ступая на холодный земляной пол. Мать суёт мне в руки деревянную чашку с горячей кашей, заправленной тюленьим жиром. Каша обжигает рот, но я глотаю её быстро, потому что отец уже у порога, накидывает на плечи кожаный дождевик. За окном — серая муть. Белая ночь уже прошла, но и настоящего солнца нет, только бесконечный, мокрый ветер с моря. Наш дом стоит на самом краю огромного холодного мира. Дальше — только вода и льды, где плавают чудища и живут дикие люди в шкурах.

Мы выходим во двор. Раннее утро пахнет солью и прелыми водорослями. Двор наш — это целая крепость: высокий тын из заострённых брёвен защищает от зверя и от лихого человека. В углу стоит амбар на высоких сваях, чтобы мыши не лазали. Отец проверяет сети. Они тяжёлые, сплетённые из конопляных верёвок, и пахнут рыбой так сильно, что этот дух, кажется, пропитал уже всю нашу жизнь. Мы запрягаем лошадь, низкую и лохматую, которая умеет ходить по болотам. На телегу грузим вёсла, багор и мешок с сухарями.

Выход в море — это всегда таинство. Пока мы едем вдоль берега, я смотрю на наш посад. Дома прижались друг к другу, словно мёрзнут. Кое-где вьётся дымок — это бабы топят бани. Вдали, на пригорке, виднеется деревянный крест и маленькая церковь, где батюшка отец Клим служит молебен перед промыслом. Без молитвы на Севере не выходят ни в море, ни в лес. Ветер треплет мои волосы, щиплет щёки. Здесь ветер — это живое существо. Он может быть другом, надувая парус, а может быть злым врагом, когда ломает мачту.

Мы отчаливаем на карбасе — лодке с широким днищем, которая не боится волны. Весла скрипят в замшевых уключинах, вода тяжело шлёпает о борт. Вокруг тишина, только кричат чайки. Отец всматривается в горизонт. Он ищет тюленя или косяки сёмги. Скудные у нас места, но щедрые. Сама жизнь здесь — это борьба. Я гребу изо всех сил, чувствуя, как под рубахой выступает пот, который тут же остывает от холодного дыхания моря. Улов сегодня был неплохим: несколько крупных трещин и пестрая кумжа. Мы с отцом работаем молча. Нам некогда разговаривать, работа идёт на скорость, пока не пришла туча. Северный человек ценит каждое ведро тепла, каждый час света.

К полудню мы возвращаемся. Берег встречает нас запахом дёгтя. Женщины разгружают улов. Моя мать, ловкая и сильная, разделывает рыбу широким ножом, отправляя потроха собакам. Пёс Аргамак, лохматый зверь с белыми глазами, жадно хватает куски. Он важный член семьи, помогает охранять оленей, если они у нас есть, а их нет, так он просто сторожит покосы. Мы живём не только рыбой. У нас есть свой огородец, где в короткое лето вызревает репа и лук — это наше лакомство. В лесу мы собираем морошку, бруснику и грибы. Всё, что даёт земля, мы берём с поклоном, зная, что зима здесь длиною в целую жизнь.

После обеда, который состоит из ухи и ржаной лепёшки, отец садится чинить снасти. Он достает маленькое шило и суровую нитку. Я сижу рядом и скоблю ножом рукоять для гарпуна. Мне хочется, чтобы она была удобной и красивой. Рядом со мной дед, глубокий старик с лицом, похожим на кору старой лиственницы. Он рассказывает мне сказки о Чуди белоглазой, которая жила здесь раньше, и о том, как Новгородские ушкуйники ходили в Железные ворота за соболем. Я слушаю, раскрыв рот. В этих рассказах время течёт иначе. Кажется, что эти седые волны помнят конунгов и викингов. Дом наш наполняется сумерками. Зажигаем лучину, вставляя её в светец. Тени пляшут по стенам, где на полках сушатся травы и на гвозде висят медвежья шкура и ружьё — наше главное сокровище. Оно кремнёвое, тяжёлое, но выручало нас не раз от медведя.

К вечеру приходит сосед, дядя Кузьма. Он ходил в становище за солью. Соль здесь — золото. Меняют её на рыбу и меха. Кузьма говорит, что слышал вести: наш царь, великий государь, строит новые остроги на Мезени и на Печоре. Что на юге воюют, а сюда едет всё больше народу, беглых крестьян, которые ищут вольной земли. Говорит, что скоро у нас будет свой монастырь, из камня. Я слушаю эти разговоры и мне становится и страшно, и радостно. Страшно, потому что с новой жизнью придут налоги и воеводы, радостно — потому что среди болот и скал растёт Русь.

Перед сном мать даёт мне кусок пирога с черникой и кружку оленьего молока. Я забираюсь на полати. Тело гудит от усталости. На улице воет ветер — это зверь, стучащийся в ставни. Но под крышей нашего пятистенка тепло. Слышно, как отец читает молитву перед иконой Владимирской Божьей Матери, такой тёмной, что лика почти не видно. Мать оправляет лампаду.

Я закрываю глаза, и передо мной встаёт картина: сегодняшний день, бескрайнее море, солнце, похожее на медную монету, и крик чаек. Наш день — это маленькая война с холодом и голодом. Но я люблю эту землю. Люблю её суровую красоту, её честность. Здесь нет места лжи — за ложью смерть. Завтра я снова возьмусь за весло. А послезавтра, быть может, выйдет солнце и лёд тронется. Так и живём мы, северяне, от зари до зари, под шёпот сосен и рёв прибоя, веря, что Господь видит нашу борьбу и пошлет нам удачу. Уснуть под этот ветер — это и есть счастье. Так заканчивается один из тысячи дней моей жизни, крепкий и горький, как клюква.