Сочинение на тему «Один день из жизни Раскольникова»

Вот сочинение, написанное от лица школьника, простым, но художественным языком.

Я проснулся не от света. В моей каморке, похожей на шкаф, было сумрачно даже в полдень. Я проснулся от мысли. Она вернулась. Я привык к тому, что моя голова трещит по швам, что мысли, как тараканы, разбегаются во все стороны, но сегодня она была не просто мыслью. Она была тяжелым, липким ужасом, который лежал на груди и мешал дышать.

Я сел на своем жестком диване. Кругом пыль, старые обои, которые, кажется, помнят еще Пушкина. В углу валяется моя одежда, которую я так ненавижу. Мне кажется, что даже эти лохмотья презирают меня. Я одеваюсь, и каждое движение дается с усилием. Нужно идти к старухе. Нет, не нужно. Я еще не решил. Но ноги уже сами несут меня на улицу.

Петербург встречает меня своей привычной духотой. Солнце печет невыносимо, в воздухе пахнет известью и чем-то кислым. Люди снуют туда-сюда, все такие же серые, как я. Но я не такой, как они. Я лучше? Или хуже? Этот вопрос грызет меня изнутри. Я смотрю на эту толпу и чувствую к ним странную смесь жалости и брезгливости. Они все — твари дрожащие. Они терпят эту вонь, эту нищету, эту несправедливость. А я?

По дороге я захожу в распивочную. Там душно и накурено. Мармеладов, этот спившийся чиновник, рассказывает мне про свою дочь Соню. Про то, как она пошла по желтому билету, чтобы прокормить детей. Я слушаю его пьяный бред, и во мне все переворачивается. Вот она, цена человеческой жизни. Желтый билет. Унижение. Смерть при жизни. А кто виноват? Кто это допустил? Или это закон природы, что сильный ест слабого? Во мне начинает закипать злость. Злость на этот мир, на эту грязь, на себя.

И тут я вспоминаю про старуху-процентщицу. Алена Ивановна. Гадина, которая сосет кровь из бедных студентов, которая скупает заложенные вещи за копейки. Она никому не нужна. Она — вошь. Вошь, которую нужно раздавить, чтобы помочь сотням других людей. Эта мысль сегодня уже не кажется мне просто глупой теорией. Она становится очевидной. Как дважды два. Если я смогу переступить через эту гнилую кровь, я докажу самому себе, что я — не вошь. Что я — Наполеон. Что я имею право.

Я иду к ней. У меня в кармане лежит закладка — старая серебряная папироса. Я помню, как дрожала моя рука, когда я поднимался по ее темной, скользкой лестнице. Запах краски, кошек, старой пыли. Мое сердце колотилось где-то в горле. Она открыла дверь, и я увидел ее маленькие, злые глазки. Она впустила меня, не подозревая, что я — ее приговор.

Я отдаю ей закладку. Она начинает рассматривать ее, ворчит, что я прошу много денег. И в этот момент мир сужается до точки. Я вижу ее тощую шею, ее костлявые пальцы. Я слышу, как звенит тишина. Я достаю топор. Мне кажется, что я делаю это не сам, что мной кто-то управляет. Удар. Еще удар. Кровь горячая и липкая заливает все вокруг. Я убил.

Дальше — как в тумане. Я нахожу ключи, открываю комод, хватаю какие-то вещи. Мне они не нужны, мне нужны были только деньги, чтобы проверить свою теорию. Но я хватаю всё подряд. И тут входит Лизавета, ее сестра, беременная, добрая, глупая Лизавета. Она увидела кровь, открыла рот, и я понимаю, что не могу ее оставить. Я убиваю и ее. Двумя ударами. Она падает, как сломанная кукла.

Я выбегаю из квартиры. Меня тошнит от запаха, от вида крови, от себя самого. Я прячу топор под пальто. Мне кажется, что каждый прохожий смотрит на меня с ужасом, что у меня на лбу написано «убийца». Я бегу домой, в свою конуру.

День все еще продолжается. Но для меня он кончился. Я лежу на диване, глядя в желтый потолок. Я не чувствую себя Наполеоном. Я чувствую себя щепкой, которую раздавило колесо. Моя теория рухнула в ту самую секунду, когда Лизавета упала на пол. Я не «переступил». Я просто сломался. Я хотел проверить, человек ли я, и доказал, что я — кусок мяса, который боится пятен на штанах.

Вечером приходит письмо от матери. Пишет, что Дуня, моя сестра, выходит замуж за этого подлеца Лужина. Она продает себя, как и Соня, только за другие деньги. Я понимаю, что это моя вина. Я не могу им помочь, потому что я сам теперь ничто. Я читаю письмо, и слезы душат меня. Не от жалости к ним, а от отчаяния к себе. Я так хотел сделать их счастливыми, а вместо этого проложил между нами пропасть, полную крови.

За окном снова Петербург. Снова духота. Снова одиночество. Я закрываю глаза и вижу ее. Маленькую старуху с злыми глазками и Лизавету с ее доброй, удивленной улыбкой. Я пытаюсь молиться, но мои губы не слушаются. Я пытаюсь оправдать себя, придумываю слова: «польза», «справедливость», «право». Но голос внутри меня, самый страшный голос, шепчет одно: «Ты убил. И ты уже никогда не сможешь быть с чистыми».

Я засыпаю под этот шепот. Завтра будет новый день. Мой личный ад начинается.