Сочинение на тему "Один день из жизни Ивана Денисовича Шухова" из произведения Солженицына

Проснулся Иван Денисович Шухов, как всегда, еще до подъема. В лагере утренняя зорька была суровой — постели, которые в подъемных были постланы на бетонные нары, не согревали и дышать было трудно. Шухов сразу обратился к суворовским приметам, проверил: "Здоровье не пошатнулось." Всякий день здесь начинался с минуты личной борьбы с Часом, с мысли, сделанным ли пока, что смог и выстоишь ли, пока не закончился день.

Иван Денисович осторожно встал на нары, озираясь теперь предупрежденно, чтобы не выдать себя шеренге заключенных, не дать мрачному прозору их караульного глаза заметить себя раньше времени. Стараясь, чтобы не донесся шорох, быстро натянул запачканный рубашку и штаны, проштопанные на печке еще вчера. Он двигался, как мотор поправляется — точно, экономично, не лишний мускул не напрягал, чтобы не расходовать драгоценную энергию на пустяки. Лицо его оставалось застывшим маской, скореем бронзовой, на которой лишь глаза выдавали живые искорки.

Промчался сквозь уставших товарищей, пробрался до умывальника. Умывальник — лишь куб из старого железа, простенький умывальник, но вместе с тем символ пробуждения. Пар из рта вылетел серебряной струйкой и растаял в ледяном воздухе. "Нужно держаться," — промелькнула мысль.

На кухне сжав зубы, саблизнулся чуток, но умудрился заполучить приличную пайку замороженного хлеба и немного крошек супа, оставленных в посуде товарищем, который не понял, как его обделил голодом. Еда на день была получена, но еще впереди трудовой конец.

На посту в трудовом фронте Шухову выпало сегодня строиться в бригаду кирпичников. Машущий шаесек надел, трудился без отдыха с мечтой найти немного тепла и забыть хоть на миг жгучий холод этого узилища. Камеры его рук, обветренные и огрубевшие от непосильной работы, напоминали костры, способные противостоять стихиям. Мимо пролетали ванны с раствором, почти не замечал как проходят часы, замороженные в вечности.

Заканчивной трусик смягчил холодный ветер, но его живой огонек внутри двигался вперед, сквозь все преграды. Штанины залатанные промокали от пота, но очи светились неудержимой силой.

Так, с рассвета до заката, Шухов прожил очередной день своей жизни, день, неотличимый от прочих и в значительности, и в муках, но с каплей воли и человеческого достоинства, где-то внизу под всеми этими оборами закопанных надежд. Вечерний отбой был встречен молча, в темноте. Заключенные легли, заранее готовые к новому нечеловеческому утру, но каждый — такой же Шухов.

Так уходил день, подобно исчезнувшей звезде, мимолетному блеску луча в бесконечной темноте лагерной ночи.