Сочинение на тему: еще один случай на уроке у Харлампия Диогеновича

Урок математики у Харлампия Диогеновича всегда был похож на тихий омут, в котором, как известно, водятся свои черти. В классе стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только перед контрольной или после того, как учитель задал каверзный вопрос. Мы сидели, боясь лишний раз вздохнуть, потому что каждый вздох мог быть истолкован как желание выйти к доске. Харлампий Диогенович не повышал голоса, не кричал, но его спокойствие было страшнее любой грозы. Он сидел за своим столом, постукивая длинным сухим пальцем по журналу, и взгляд его, казалось, просвечивал каждого насквозь, видя не только наши мысли, но и то, как мы вчера не выучили параграф о логарифмах. И вот в этот самый момент, когда тишина стала уже почти осязаемой, как студень, произошел этот случай.

А дело было так. На задней парте, где обычно отсиживались двоечники и будущие гении, сидел наш одноклассник Колька Коновалов. Колька славился тем, что мог заснуть на любой перемене, прислонившись спиной к батарее, и имел хроническую двойку по алгебре. Сегодня он, видимо, решил, что его удел — это тихое и незаметное существование на задворках класса. Он сидел, вжав голову в плечи, делая вид, что он — часть стенки. Но Харлампий Диогенович, как опытный охотник, чувствовал добычу за версту. Учитель медленно поднялся, прошелся по классу своей плавной, кошачьей походкой, и остановился прямо напротив Коновалова. В классе повисло напряжение. Колька побледнел так, что даже его веснушки стали казаться белыми точками на красном лице.

— Коновалов, — тихо, но отчетливо произнес Харлампий Диогенович. — Выйди-ка к доске и реши нам уравнение. Да не бойся, я в тебя верю. Как говорил великий математик, смелость города берет, а тупость — уравнения.

Колька, шатаясь, как былинка на ветру, поплелся к доске. Он взял мел, посмотрел на доску, потом на нас, потом в потолок, словно ища там подсказки от высших сил. Уравнение было простым, но для Кольки оно выглядело как наскальная надпись племени Майя. Он написал что-то вроде «x = y», потом стер, написал «2+2 = 5», и снова стер, оставив на доске грязное меловое пятно. Класс замер. Кто-то тихо хихикнул, но тут же подавил смех, потому что все знали, что смех на уроке Харлампия Диогеновича — это роскошь, доступная только ему самому. Учитель смотрел на Кольку с легкой, почти отеческой грустью, но в уголках его губ уже зарождалась та самая предательская улыбка, которая не предвещала ничего хорошего.

И тут, в самый разгар этой драмы, дверь класса приоткрылась. Все обернулись. На пороге стоял запыхавшийся Петька Громов, наш главный хулиган и разгильдяй, который опоздал на урок на двадцать минут. Он был весь мокрый, потому что на улице моросил дождь, и держал в руках огромную, мокрую тряпку. В другой руке у него было ведро. Как выяснилось позже, дежурный класс залил пол в коридоре, и Петька, проходя мимо, решил помочь, но забыл про урок. Но выглядело это комично: Петька, с тряпкой наперевес, с мокрыми волосами, стоял и хлопал глазами.

— Громов, ты, я вижу, решил сменить профессию? — спокойно осведомился Харлампий Диогенович. — Переквалифицироваться из неуча в уборщика? Похвально. Прямо сейчас, перед всем классом, продемонстрируй нам искусство владения шваброй. А то наши математики засиделись, им нужна разрядка.

Петька опешил. Он думал, что его просто отругают, поставят двойку или выгонят. Но такого поворота он не ожидал. В классе начали тихо посмеиваться. Даже Колька Коновалов на минуту забыл о своем позоре на доске и уставился на Петьку с открытым ртом. Харлампий Диогенович жестом фокусника указал Петьке на свободное место у доски, рядом с Коноваловым. — Давай, Громов. Покажи нам мокрый метод вычисления корней. Тряпкой по доске — и готово. Главное в математике, как и в уборке, — не оставлять грязных следов.

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Петька, который славился своей дерзостью, вдруг покраснел. Он не был трусом, но слова Харлампия Диогеновича ранили его больнее любого удара. Он понял, что выглядит смешно. И осознание этого было ужасным. Он швырнул тряпку в угол, вытер руки об штаны и, глядя в пол, буркнул: «Извините, я больше не буду опаздывать». Учитель выдержал паузу. Тишина длилась целую вечность. Он посмотрел на Петьку, потом на Кольку, который все еще стоял у доски, похожий на меловое привидение, и сказал: — Ладно, Громов, садись. Математика, видимо, не твой конек. Но совесть у тебя есть, и это радует. А ты, Коновалов, садись на место и запомни: лучше честно сказать «я не знаю», чем врать доске и самому себе. Незнание — это не позор, позор — это когда ты делаешь вид, что знаешь, а сам при этом несешь чушь.

Эти слова прозвучали как приговор, но не страшный, а мудрый. Колька, повесив нос, поплелся на свое место. Петька молча сел за парту. Урок продолжился. Харлампий Диогенович снова стал рассказывать о логарифмах, а мы сидели и думали о том, как ловко он нас всех проучил. Он не кричал, не наказывал, не ставил двоек. Он просто поставил нас в неловкое положение, заставил посмотреть на себя со стороны. И от этого было стыдно, но стыдно не перед учителем, а перед самим собой.

Я сидел и вспоминал, как сам вчера соврал маме, что выучил стихотворение. А ведь это то же самое, что Колька с его уравнением. Мы боимся признаться в своей слабости, боимся показаться глупыми, и от этого вранье становится привычкой. А Харлампий Диогенович, как ловкий хирург, одним точным движением вскрывает этот гнойник. Он не ставит нам диагнозы, он просто дает нам зеркало, чтобы мы сами увидели, как нелепо выглядим со стороны.

Прозвенел звонок. Мы выбежали в коридор, но настроение было каким-то другим. Обычно после контрольных мы шумели, смеялись, обсуждали футбол. А тут мы молчали. Каждый думал о своем. Петька шел, насупившись, а Колька Коновалов, кажется, впервые за долгое время не полез драться, а просто сел на подоконник и задумался. Я понял тогда одну простую вещь. Настоящий учитель — это не тот, кто заставляет учить формулы и ставит оценки. Настоящий учитель — это тот, кто, даже посмеиваясь над тобой, учит тебя быть честным. И пусть мы навсегда запомнили этот дурацкий случай с тряпкой и мокрым Петькой, главное, что мы запомнили — это то, как спокойно и без крика можно заставить человека устыдиться собственной лени и глупости. Этот случай на уроке у Харлампия Диогеновича я буду помнить, наверное, всю жизнь. И каждый раз, когда мне захочется соврать или сделать вид, что я умнее, чем есть на самом деле, я буду вспоминать мокрую тряпку в руках Петьки Громова и бледное лицо Кольки у доски.