Сочинение Чему смеетесь? Над собой смеетесь!

В тот день наш учитель литературы, Иван Петрович, вошел в класс с необычным выражением лица. Он не стал сразу открывать журнал, а прошелся вдоль доски, заложив руки за спину. Потом остановился, обвел нас долгим, внимательным взглядом и вдруг негромко, но с какой-то странной усмешкой, произнес: «Чему смеетесь? Над собой смеетесь!» В классе повисла тишина. Сначала мы растерялись. Некоторые даже оглянулись, проверяя, не прилипла ли к спине шутовская бумажка. Но потом я понял, что эти слова были адресованы каждому из нас, и они прозвучали как гром среди ясного неба.

Сначала я подумал, что это просто фраза из «Ревизора», которую мы проходили на прошлом уроке. Гоголь вложил ее в уста Городничего, когда тот понял, что Хлестаков — вовсе не ревизор, а мелкий вертопрах, и что все они, важные чиновники города, одурачены самым постыдным образом. Но Иван Петрович говорил не о книге. Он смотрел прямо на нас, на наш класс. Он видел, как мы смеемся на переменах, как передразниваем учителей за их спинами, как хихикаем над чьей-то неуклюжестью или нелепым ответом у доски. И в этом его «Чему смеетесь?» звучал не вопрос, а обвинение. Обвинение в том, что мы, сами того не замечая, становимся похожими на тех самых гоголевских героев, которых так старательно высмеиваем.

Я вспомнил, как вчера на перемене мы хохотали до слез над тем, как Петька Смирнов нечаянно разбил горшок с цветком в холле, а потом долго собирал землю руками, красный как рак. Мы смеялись. А потом, когда я пришел домой, мама попросила меня помочь ей с уборкой, и я лениво отмахнулся, уткнувшись в телефон. Она вздохнула и начала мыть посуду сама. Я не увидел ничего смешного в своей лени. Но если подумать… Разве моя лень — не та же самая глупость, за которую мы осуждаем Петьку? Только Петька разбил горшок случайно, а я специально делаю вид, что не слышу просьбы. Кто из нас более жалок?

Гоголь писал не просто для того, чтобы мы посмеялись над толстыми и тонкими чиновниками. Он писал зеркало. И когда мы читаем его комедии, мы смотрим в это зеркало, но видим в нем почему-то не свое лицо, а лица соседа по парте. «Это не я, — думаем мы. — Это Хлестаков, это Городничий, это судья Ляпкин-Тяпкин, который берет взятки борзыми щенками. А я — хороший». Но так ли это на самом деле? Иван Петрович заставил меня задуматься. Он привел пример, который я запомнил на всю жизнь. Он сказал: «Вы смеетесь над тем, как Бобчинский и Добчинский, запыхавшись, перебивают друг друга, стараясь первыми рассказать новость. А сами вы вчера на географии как наперебой кричали, что устье Волги — это Каспийское море, хотя я слышал, как один из вас этого вообще не знал, а просто повторял за другим». Мы притихли. Ведь это была чистая правда.

Самое страшное в этой фразе — «над собой смеетесь». Потому что это означает, что все наши недостатки, которые мы так зорко подмечаем в других, на самом деле — наше собственное отражение. Тот, кто громче всех смеется над чужой жадностью, сам больше всех жадничает на завтрак. Тот, кто язвит над чужой трусостью, сам в глубине души панически боится строгого учителя. Мы смеемся, чтобы отвести взгляд от себя. Это такой щит. Мы думаем: «Я не такой, я выше этого». Но когда Иван Петрович сказал эти слова, щит рухнул.

Я представил себе, как, возможно, мы выглядим со стороны. Вот, например, наш класс. Мы считаем себя очень взрослыми, умными и современными. Мы критикуем политиков, учителей, родителей. Мы знаем, как надо жить, как надо учить и как надо воспитывать. Но когда на уроке труда мы вместо того, чтобы работать, прячемся за шкафами и валяем дурака — разве это не хлестаковщина? Хлестаков тоже хотел казаться важным и значительным, хотя на деле был пустым местом. Мы тоже часто хотим казаться, а не быть. Мы боимся показать, что чего-то не знаем, что мы слабы или просто устали. Мы надеваем маски весельчаков или всезнаек, а внутри — тот же страх оказаться смешным.

После того урока я долго не мог уснуть. Я перебирал в голове свои «смешные» поступки. Вспомнил, как в начальной школе мы дразнили мальчика, который плохо говорил из-за заикания. Мы смеялись, корчили рожи, передразнивали его. Теперь мне стало стыдно. До слез стыдно. Потому что я понял: мы смеялись не над ним. Мы смеялись над своей собственной жестокостью, которую не хотели замечать. Мы смеялись над своей трусостью, потому что боялись заступиться за него и самим стать объектом насмешек.

Выходит, что смех — это не всегда радость. Иногда это кривое зеркало, в котором мы видим только чужие недостатки. Гоголь знал это. Он написал «Ревизора» не для того, чтобы мы посмеялись и забыли. Он написал его как прививку от пошлости и самообмана. И фраза «Чему смеетесь? Над собой смеетесь!» — это главный диагноз, который он ставит каждому, кто читает или смотрит его комедию.

Теперь, когда я слышу, как кто-то заливисто хохочет над чужой оплошностью, я вспоминаю урок Ивана Петровича. Я перестал смеяться над другими. Не потому, что стал скучным или слишком правильным. А потому, что я начал понимать: этот смех — как бумеранг. Он всегда возвращается. И лучше один раз увидеть себя со стороны и ужаснуться, чем всю жизнь жить в мире иллюзий, смеясь над своей же тенью, которую ты по глупости принял за чужака. Наверное, это и есть взросление: перестать смеяться над другими и научиться честно смотреть в зеркало. Даже если отражение тебе не нравится.