Проблема нравственного выбора в романе «Мастер и Маргарита» во второй главе

Вторая глава романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» — это, пожалуй, самый страшный и самый важный фрагмент всей книги. Она выпадает из московского быта, из шуток и мистики, как гром среди ясного неба. Мы оказываемся в древнем Ершалаиме, на балконе дворца Ирода Великого, где решается судьба не только одного человека, но и, кажется, всего человечества. Эта глава называется «Понтий Пилат», и она целиком посвящена проблеме нравственного выбора. Выбора, который делает не святой и не злодей, а обычный, уставший, умный и очень одинокий человек — римский прокуратор.

С самого начала мы чувствуем, что Пилат болен. У него ужасная мигрень, от которой нет спасения. Мир для него сжат до одной лишь боли, до запаха розового масла, который он ненавидит. И в этот момент к нему приводят человека, обвиненного в подстрекательстве к разрушению храма. Этого человека зовут Иешуа Га-Ноцри. Казалось бы, для всесильного прокуратора это лишь рядовое дело, одна из многих бумаг, которую нужно подписать. Римская машина правосудия работает без сбоев: бродяга, смутьян — приговор ясен. Но Иешуа оказывается не простым бродягой.

Иешуа разговаривает с Пилатом не как преступник с судьей, а как человек с человеком. Он называет его «добрым человеком», что вызывает у прокуратора приступ ярости. Пилат привык к лицемерию и страху, но здесь — искренность. И что самое удивительное, Иешуа снимает головную боль Пилата. Это момент настоящего чуда, которое видит не читатель, а сам Пилат. В голове у прокуратора проясняется, боль уходит, и вместе с ней приходит ясность мыли. Впервые за долгое время Пилат смотрит на мир не сквозь пелену мучительной болезни, а открытыми глазами.

Именно тогда происходит первое столкновение с выбором. Пилат понимает, что Иешуа невиновен. Он не призывал к бунту, его слова о том, что «рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины», были истолкованы превратно. Более того, Пилат видит в молодом философе какую-то странную притягательную силу. Иешуа говорит о том, что все люди добрые, что злых людей нет на свете. Он утверждает, что наступит время, когда не будет власти кесарей, и человек перейдет в царство истины и справедливости. Для Пилата, человека действия и циника, это звучит наивно, но в то же время — невероятно чисто.

Прокуратор хочет спасти Иешуа. Он придумывает план: он объявит бродягу сумасшедшим и сошлет его в свое поместье на берегу Средиземного моря, где он сможет жить и продолжать свои проповеди под надзором. Это был бы акт милосердия, который не нарушил бы закона. Пилат даже дает знак секретарю, какую формулировку нужно вписать. Кажется, что выбор сделан в пользу добра и человечности. Но тут в дело вступает механизм государственной машины, который олицетворяет Каифа — первосвященник иудейский.

Каифа приносит новость: Синедрион уже приговорил Иешуа к смерти. И более того, по древней традиции в честь праздника Пасхи можно отпустить одного из преступников. И толпа, которую направляет Каифа, просит отпустить не Иешуа, а разбойника и убийцу Вар-раввана. Вот здесь и происходит самый страшный, решающий выбор. Пилат мог бы настоять на своем. Он — прокуратор, он — власть. У него есть легионы. Но он боится.

Булгаков гениально показывает механику страха. Пилат боится не столько толпы, сколько доноса в Рим. Он боится потерять свою должность, свой комфорт, свой дворец. Потерять ту жизнь, к которой он привык, какой бы пустой и больной она ни была. Он отчетливо понимает, что, защитив Иешуа, он подпишет себе приговор. Император Тиберий, который страдает манией преследования, не простит прокуратору связей с «врагом кесаря». И тогда Понтий Пилат, человек, который только что увидел истину и почувствовал сострадание, делает свой выбор в пользу трусости.

Он «умывает руки». Но в отличие от евангельского Пилата, булгаковский герой не может отделаться от ответственности. Он сам произносит приговор. Он лично отдает приказ казнить. И именно этот момент становится для него проклятием. С этого мгновения его жизнь превращается в ад, который продлится почти две тысячи лет. Он навсегда запомнит солнечный день, пустой кувшин с водой и ворон, слетающих к Лысой Горе. Он будет мучиться бессонницей, и каждую ночь ему будет сниться лунная дорога, по которой он так и не посмел пойти вместе с Иешуа.

Проблема нравственного выбора во второй главе раскрывается не как борьба добра со злом, а как борьба человека с самим собой. Зло здесь не в образе Воланда, а в обыкновенной человеческой трусости. Булгаков устами своего героя потом скажет, что трусость — самый страшный порок. Потому что трусость заставляет предавать лучших, трусость позволяет удерживать власть любой ценой, трусость губит душу. Пилат не стал злодеем по убеждению, он не был жесток по природе. Он просто испугался. И этот страх оказался сильнее истины, сильнее любви, сильнее желания быть добрым.

Читая эту главу, невольно задаешь себе вопрос: «А я бы смог поступить иначе? Смог бы я пожертвовать карьерой, спокойствием, жизнью ради того, чтобы защитить невиновного, который говорит мне правду?» И ответ часто бывает неутешительным. В этом и заключается гениальность Булгакова. Он показывает нам не древнюю легенду, а вечную психологическую драму. Мы видим, как совесть борется с инстинктом самосохранения, и как часто последний побеждает. Вторая глава — это не только предыстория романа, это его нравственный камертон. И настраивает он нас на очень тревожную ноту: настоящий нравственный выбор — это всегда риск, всегда потеря покоя. И только тот, кто готов потерять всё, включая саму жизнь, может сохранить свою душу. Пилат же выбрал сохранение власти и потерял покой навечно. Этот мрачный урок мы выносим из эпизода на балконе Ирода Великого, который навсегда останется символом того, как страшно и как важно — выбирать Человека в себе.