Какое влияние оказывали на бойцов Сибири стихотворения соотечественников

Я не сразу понял, зачем нам задали такое сочинение. Ну, стихи и стихи. Пушкина мы учим, Лермонтова. А тут – про Сибирь и про войну. Дед мой, когда я был маленький, часто рассказывал про бои, про то, как они мерзли в окопах, но про стихи никогда не говорил. Он больше про то, как кашу из топора варили, да про то, что хлеб был с опилками. А бабушка, царствие ей небесное, наоборот, любила читать вслух. Особенно она любила одно стихотворение, которое начиналось словами: «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…». Она читала его, и у неё всегда текли слезы. Я думал, это просто бабушкина сентиментальность.

Но потом я начал копаться в старых дедовых вещах, которые остались на чердаке. Нашёл пожелтевшую газету, «Советская Сибирь», кажется, за сорок третий год. И в ней было напечатано стихотворение местного поэта, про наш город, про то, что «в зиму сорок первого ушли на фронт сибиряки, и метель заметала их следы». И дедовым карандашом, химическим, синим, было подчёркнуто: «И не смейте, ребята, думать, что мы не вернемся домой». Вот тогда я и задумался. Ведь газету эту он вез с фронта домой, хранил всю жизнь, переезжал с ней с квартиры на квартиру. Почему? Что такого было в этих корявых строчках, напечатанных типографской краской?

Я понял, что это не просто слова. Это была связь. Сибирь для многих война — это не просто родина, это особый мир. Мороз в сорок градусов, тайга до горизонта, могучие реки, где вода холоднее льда. Бойца из Сибири не удивишь холодом. Его удивишь тоской. Тоской по запаху кедрача, по смолистому дыму из печи, по скрипу снега под валенками. А вокруг — чужбина. Чужой климат, чужие хаты, разбитые снарядами. И вот в окоп, где сидят усталые, обмороженные люди, приходит письмо или, что еще важнее, прилетает голос из репродуктора. Или кто-то из своих читает газету.

И там — про Енисей, про то, что «за Уралом — Сибирь, а за Сибирью — покой». Смешно? Нет. Это работает как пароль. Как щелчок рубильника. Сразу в голове возникает картинка: не чавкающая грязь и разрывы мин, а чистый, искрящийся на солнце наст, по которому идешь на лыжах. Или как они, мальчишки, ныряли в Иртыш с обрыва. Стихи — это машина времени. Они на минуту переносили бойца домой. И этого хватало, чтобы вспомнить, за что воюешь. Дело ведь не в лозунгах «За Родину! За Сталина!», хотя и они важны. А в чем-то очень личном. В детстве. В маминых пирогах. В первой любви.

Я перечитал много стихов сибирских поэтов той поры. Там почти нет парадности. Они написаны кровью. Буквально. Георгий Суворов, сибиряк, погиб в сорок четвертом. Или Илья Сельвинский — он хоть и крымчак, но воевал в Сибирских дивизиях. У них строки рубленые, как от мороза: «Мы из сибирских полков. Нас не берет автомат. Мы не привыкли к теплу. Нас не возьмешь на испуг». Это звучит как приказ. Как ритм сердца, которое бьется в унисон с шагами. Такие стихи не для того, чтобы плакать в подушку. Они — для боя. В них есть железная, обжигающая злость. Злость на врага, который посмел прийти на землю их предков.

Но была и другая поэзия. Та, что грела. Помните Джамбула Джабаева? Он хоть и казах, но для сибиряков он был своим. Его «Ленинградцы, дети мои!» — это же не метафора. Это голос отца. Голос древней, мудрой земли, который говорит тебе, что ты не один, что за тобой стоят миллионы. Сибирские поэты часто писали о том, что они «азиаты», с раскосыми и жадными глазами. Но это не про узость. Это про широту души. Про то, что азиатская часть России — это вечность. И когда боец слышал эти строки, он чувствовал себя частью великого, необъятного целого. Что его кости лягут в землю не просто так, а чтобы взошла трава.

Особенно сильно стихи действовали в минуты отчаяния. Дед рассказывал, как после неудачного боя, когда они потеряли половину роты, комиссар, чтобы не дать людям пасть духом, начал читать вслух отрывок из какой-то поэмы. Про то, что «сибирский характер не сломать, как не сломать кедр бурей». Сначала его никто не слушал, все сидели, уткнувшись в воротники шинелей. А потом, говорит, у кого-то заболела душа. Потому что в этих стихах говорилось о том, что они сами чувствовали, но не могли выразить словами. Что их молчаливая ярость, их привычка терпеть до конца — это и есть тот самый сплав, из которого куется победа. Они шли в атаку с этим внутренним стихом, с этой установкой.

Мне кажется, стихи заменяли им молитву. Не ту, церковную, которую многие забыли, а ту, что идет от корней. «Встань, Сибирь, за родину свою!» — это был призыв подняться из окопа, даже если пули свистят над головой. Это было обещание, что дома их ждут, что смоляной запах тайги останется с ними навсегда, что бы ни случилось.

Сейчас, когда я читаю эти стихи, я слышу не просто рифмы. Я слышу голоса тех, кто лежит в братских могилах. Я слышу стук колес поездов, везущих сибиряков на запад. И я понимаю, что любовь к родине — это не абстрактное понятие. Это запах пихты, это снег на ресницах, это строчка, написанная земляком в землянке при свете коптилки. Вот такое влияние. Она побеждает страх. Она заставляет идти вперед. И как бы ни было трудно, ты знаешь: где-то в Сибири, у истока могучей реки, твой дом, и тебя там обязательно дождутся.