Сочинение Знакомство Берлиоза с И. Бездомным: анализ эпизода

В тот необыкновенно жаркий весенний вечер на Патриарших прудах было особенно людно. Солнце, уже клонившееся к закату, ещё не утратило своей силы, и московская интеллигенция, изнемогавшая от духоты, наконец-то вырвалась на свежий воздух. Среди этой праздной публики выделялись двое, сидевшие на скамейке лицом к пруду. Один из них — плотный, лысоватый мужчина с важным лицом и умными насмешливыми глазами, одетый в дорогой серый костюм. Второй — молодой человек в кепке и косоворотке, с рыжеватыми вихрами и взлохмаченной бородкой. По всему было видно, что старший наставлял младшего, ведя беседу тоном назидательным, но без высокомерия. Это были председатель правления МАССОЛИТа Михаил Александрович Берлиоз и поэт Иван Николаевич Понырев, писавший под псевдонимом Бездомный.

Их разговор, который вскоре станет роковым, начался с заказанной Берлиозом антирелигиозной поэмы. Михаил Александрович, как опытный редактор и идеолог, чувствовал фальшь в стихах молодого поэта. Иван, с юношеским пылом и искренностью, нарисовал образ Иисуса Христа, который, несмотря на авторскую задачу изобразить его «живым и недействующим», получился удивительно реальным и даже привлекательным. «Суть не в том, каков был Иисус, плох ли он или хорош, — строго начал Берлиоз, по привычке поучая, — а в том, что этого Иисуса, как личности, вовсе не существовало на свете, и что все рассказы о нём — простые выдумки, самый обыкновенный миф». Он говорил веско, с полной уверенностью в своей правоте, опираясь на авторитет науки и здравого смысла.

В этот момент Бездомный слушал старшего товарища с чувством, похожим на восхищение. Вся его фигура, порывистая и неуклюжая, выражала готовность принять любую истину, которую ему преподнесут. Он принадлежал к тому типу поэтов, которые пишут кровью сердца, но при этом абсолютно не умеют думать самостоятельно. Берлиоз же, напротив, был воплощением рассудка. Он методично, пункт за пунктом, доказывал молодому оппоненту, что ни один из богов или пророков древности не может быть признан реально существовавшим. «Всё просто, — внушал он, — человек смертен, и никто не управляет его судьбой, кроме него самого и случайного стечения обстоятельств». Именно здесь, в споре о том, управляется ли жизнь человека высшей волей или же является цепью случайностей, и произошла первая трещина в их разговоре.

Иван, в своей наивной горячности, воскликнул, что есть, конечно, какой-то «закон природы» или «дьявол», который всем управляет. Он ещё не понимал, насколько близок к истине. Берлиоз же, услышав это, лишь снисходительно улыбнулся. Для него, человека, привыкшего всё объяснять материалистически, идея о существовании тёмной силы была не просто бредом, а вредным и реакционным предрассудком. «Никакой дьявол не управляет! — отрезал он, — Человек сам управляет». И в этот самый миг, утверждая свою власть над жизнью и смертью, он, сам того не ведая, бросил вызов силам, в существование которых не верил. Его самоуверенность была абсолютной, как будто он заперся в комнате с крепкими стенами, забыв о том, что есть и другие этажи.

Именно здесь, в точке этого спора, и появилась тень — сначала странная, подозрительная фигура, которая «возникла из ниоткуда». Читатель вместе с героями видит, как к скамейке приближается иностранец, чей облик не поддавался описанию: один глаз чёрный, другой зелёный, зубы с одной стороны золотые, с другой — платиновые. Этот человек, назвавшийся профессором черной магии, с удивительной точностью вмешался в их разговор. Он не просто перебил их, он перехватил нить их мыслей, словно читал их души. «— Извините меня, пожалуйста, — заговорил он с сильным акцентом, — что я, не будучи знакомым, позволяю себе… но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что…»

С этого момента роль Берлиоза начала меняться. Из поучающего наставника он превратился в растерянного слушателя. Незнакомец с пугающей лёгкостью опроверг их материалистические доводы. Он не просто заявил, что Иисус существовал, но с пугающей достоверностью описал встречу Пилата с Иешуа, как будто сам стоял рядом. Берлиоз пытался найти логическое объяснение: может быть, профессор — сумасшедший, или шпион, или просто психически ненормальный? Но уверенность незнакомца была сокрушительной. И тут произошло самое страшное для председателя МАССОЛИТа: он услышал от этого странного профессора неопровержимое доказательство его собственного бессилия.

— Ваша теория и серьезна, и остроумна, — сказал Воланд (а это был, конечно, он), — однако все теории стоят одна другой. Есть среди них и такая, согласно которой каждому будет дано по его вере. И вы сами, Михаил Александрович, будете отрезаны от трамвая! — Он предсказал Берлиозу смерть под колёсами, которую тот сначала счёл за глупую шутку. Но когда профессор с абсолютной точностью назвал Аннушку и разлившееся подсолнечное масло, холодок ужаса пробежал по спине председателя. Он вдруг, на миг, прозрел, осознав, что его железная логика бессильна перед лицом того, что он называл «нечистой силой».

Для Бездомного же этот разговор стал первым толчком к прозрению. Он смотрел на всё происходящее широко раскрытыми глазами. Его поэтическая душа, в отличие от рационального ума Берлиоза, мгновенно почувствовала, что перед ними не просто сумасшедший иностранец. Возможно, он ещё не осознавал этого головой, но сердцем уже верил в то, что происходит нечто мистическое. Именно Иван, а не Берлиоз, оказался способен к диалогу с тайной, хотя его реакция — гнев и желание поймать шпиона — была ещё по-детски наивной.

Если смотреть на этот эпизод глубже, то знакомство Берлиоза и Ивана Бездомного — это встреча двух типов людей. Берлиоз — это человек, который всё знает наперёд, который загнал мир в схемы и формулы, который верит только в то, что можно пощупать. Он уверен, что он — творец своей судьбы. Иван — человек чувства, интуиции, готовый к чуду, пусть даже это чудо пугает его. Знакомство с иностранцем стало для них обоих точкой бифуркации. Для Берлиоза — точкой, за которой последовало небытие. Он ушел из жизни в тот же вечер, не успев ничего понять. Для Ивана — точкой, с которой началась его мучительная, но благодатная трансформация. Он попал в сумасшедший дом, потерял имя и прошлое, но обрёл покой и истину, нашел своего Мастера.

Эта сцена на Патриарших — ключ ко всему роману. Она показывает нам, что мир не исчерпывается только тем, что мы видим. Что рациональность без веры может быть слепой и самоубийственной. И что настоящая встреча — с истиной, с тайной, с самим собой — часто начинается с распада привычного порядка вещей. Берлиоз и Бездомный были знакомы и до этого вечера, но по-настоящему их «знакомство» состоялось именно в разговоре с Воландом. Оно показало разницу между мертвой верой в факты и живой, пусть и сбивчивой, душой поэта. Так, за внешней простотой разговора на скамейке, Булгаков прячет главный вопрос: готов ли человек принять то, что его жизнь — не только сумма знаний, но и великая, роковая и удивительная тайна?