Сочинение Защитительная и обвинительная речь по делу Раскольникова

В душном зале суда, где эхо шагов отражалось от высоких сводов, стоял он – Родион Раскольников. В своем потертом сюртуке, с бледным, как мел, лицом, он казался не страшным убийцей, а загнанным зверем, которого травят собаки. Солнце пробивалось сквозь пыльные окна и падало на его руки, те самые руки, которые сжимали топор. Но закон не знает жалости, и первым взял слово прокурор. Он встал, одернул мундир, и голос его загремел, как набат, заглушая шепот в зале. «Господа присяжные! – начал он, меряя шагами пространство. – Перед вами не бедный студент, не жертва обстоятельств. Перед вами – убийца. Хладнокровный, расчетливый убийца, который задумал и совершил свое злодеяние не в пылу ссоры, а по заранее составленному плану».

Прокурор разматывал нить преступления медленно и страшно. Он говорил о старухе-процентщице, о ее беспомощности, о том, как топор опускался на ее голову раз за разом. «Он не просто убил, – гремел голос, – он растоптал душу. Он проверил на живом человеке свою чудовищную теорию. Теорию о том, что есть люди «обыкновенные» и «необыкновенные», которым все позволено! Кто дал ему право делить людей на сорта? Кто сказал, что ему дозволено переступать через заповедь «не убий»?» Прокурор подошел к столу, где лежали вещественные доказательства: заклад, топор, окровавленная одежда. «Он хладнокровно забрал деньги, спрятал их под камень, обманывал следствие. И даже когда явился с повинной, сделал это не от раскаяния, а от гордости, не выдержав игры. Этот человек опасен для общества. Его нужно изолировать, чтобы другие не вздумали повторять его кровавый опыт».

Зал загудел. Кто-то кашлянул, кто-то всхлипнул. Потом слово дали защите. Адвокат был не молод, с седыми висками и удивительно добрыми глазами. Он не гремел, он говорил тихо, но каждое его слово было слышно в самом дальнем углу. «Господа присяжные! Мой подзащитный вчера был студентом, юношей, который верил в правду и мечтал переделать мир. Но мир оказался жесток. Он видел, как его сестра готова продать себя ради него, как спивается Мармеладов, как умирает Соня от голода. Разве общество, которое порождает такую нищету, имеет право бросать камень в того, кто ослеп от этой несправедливости?»

Адвокат подошел к Раскольникову и положил руку ему на плечо. «Да, он убил. Это ужасно. Но кого? Старуху, которая сосала кровь из бедняков, которая наживалась на чужом горе. Он убил не человека в полном смысле, а злого паука. И сразу после убийства он заболел. Его душа не вынесла груза. Он не стал счастливым, не стал пользоваться деньгами. Он метался, как в клетке, и единственным светом для него стала Соня, простая девушка, которая вернула его к жизни через любовь и страдание». Защитник говорил долго, рассказывая, как Раскольников отдал последние копейки на похороны Мармеладова, как спасал детей из пожара, как мучился совестью. «Он уже наказан, – воскликнул адвокат, – наказан страшнее любой каторги. Он носит свой ад в груди. Суд должен быть не только справедливым, но и милосердным. Не убивайте в нем последнюю надежду. Дайте ему шанс искупить вину трудом и покаянием».

Зал замер. Я сидел на галерке и смотрел на Раскольникова. Он поднял глаза, и я увидел в них не гордость, а бездонную усталость. И тут я понял, что правы обе стороны. Прокурор прав, потому что убийство не может быть оправдано никакой теорией. Убить – значит убить в себе человека. Но и адвокат прав, потому что мы не знаем, как бы поступили сами, окажись на его месте в этом грязном Петербурге, среди нищеты и бездушия.

Потом выступали свидетели. Соня Мармеладова, бледная, с испуганными глазами, рассказала, как Раскольников признался ей, как они вместе читали Евангелие. Она плакала и просила простить его. «Он добрый! – крикнула она. – Он самый несчастный человек на свете!» Я смотрел на нее и думал: вот она, настоящая правда. Не та, что написана в книгах, и не та, что звучит с трибуны. Человек может оступиться, может упасть, но если в нем осталась искра любви и способность страдать, его можно спасти.

Присяжные удалились на совещание. В зале стояла тишина, звенящая, как натянутая струна. Мне казалось, что я слышу, как бьются сердца всех, кто здесь сидит. Я представлял, как они спорят за закрытыми дверями. Одни кричат: «Казнить!», другие шепчут: «Помиловать». Истина, как всегда, где-то посередине. Раскольников виновен – это факт. Но виновно ли общество, которое довело его до края? Можно ли назвать зверем того, кто хотел стать спасителем, а стал убийцей?

Когда присяжные вернулись, их лица были серыми от усталости. Старшина огласил приговор: «Признать виновным, но заслуживающим снисхождения». Раскольников вздрогнул, но не упал. Он выпрямился и пошел к выходу, конвоиры взяли его под руки. А я смотрел ему вслед и думал о том, как тонка грань между добром и злом. Защитительная речь адвоката открыла нам его душу, полную боли. Обвинительная речь прокурора напомнила о законе, который стоит на страже жизни. Но настоящий суд, наверное, происходит не здесь, а в сердце каждого. Я вышел на улицу, вдохнул сырой петербургский воздух и почувствовал, что стал чуточку взрослее. Потому что понял: прощать трудно, но еще труднее – судить. И может быть, в этой книге Достоевского каждый из нас ищет не оправдание для Раскольникова, а ответ на вопрос: а что бы сделал я?