Сочинение В чем видел поэт Державин свою заслугу перед литературой?

Говоря о великих русских поэтах, мы часто вспоминаем Пушкина, Лермонтова, Тютчева. Но есть имя, без которого невозможно представить себе нашу литературу. Это Гавриил Романович Державин. Его стихи, полные силы и огня, открыли новую страницу в поэзии. Он не просто писал — он высекал свои строки, как из гранита, и они звучали, как торжественный гимн. Мне всегда было интересно: а что думал сам поэт о своём труде? В чём он видел свою главную заслугу? Ответ на этот вопрос я попытаюсь найти, вглядываясь в его удивительную жизнь и могучие стихи.

Державин жил в удивительное и сложное время — восемнадцатый век. Век дворцовых переворотов, блестящих побед и грандиозных замыслов. В литературе тогда безраздельно царил классицизм. Это было искусство строгих правил, высоких идеалов и чёткого порядка. Поэты писали оды, воспевая монархов и добродетели, используя сложный, торжественный язык, часто заимствованный из других культур. Стихи были красивыми, но порой казались холодными, далёкими от простой жизни, от живого человеческого чувства. Язык их был похож на пышный, но чужой наряд. Именно в эту эпоху правильных форм и явился Державин — человек необузданной энергии и страсти.

И вот здесь мы подходим к первой и, наверное, самой важной заслуге, которую видел в себе поэт. Он смело нарушил все установленные правила. В своём знаменитом стихотворении «Бог» Державин не просто философствовал о вечном — он сделал непостижимого Бога близким, личным. «О ты, пространством бесконечный, Живый в движеньи вещества…» — эти строки потрясают не сложностью, а силой простого человеческого изумления перед величием мироздания. Он говорил о высоком не холодными словами учёного, а горячим сердцем человека, который ищет, сомневается, верит. Это был настоящий переворот. Державин доказал, что о великом можно говорить простыми и сильными словами, что поэзия — это не игра в условности, а искренний голос души.

Но Державин не остановился на философии. Он совершил нечто невероятное для своего времени — он «очеловечил» образ властителя. В его самой знаменитой оде «Фелица» перед нами предстаёт не далёкий и недоступный монарх-полубог, а мудрая, справедливая и даже добрая правительница — императрица Екатерина Великая. Он описывает её простой быт: «И, пишущий пред обедом Законы, читаешь в сказках ты…». Это было неслыханно! Поэт впервые заговорил с царём как с человеком, позволил себе мягкую улыбку и дружеский совет. Более того, он противопоставляет идеальную «Фелицу» её ленивым и грешным вельможам, описывая их пороки с едким и весёлым сарказмом. Так Державин ввёл в высокую оду живую жизнь, сатиру, бытовые детали. Он сделал поэзию зеркалом, в котором власть и общество могли увидеть свои настоящие черты — и прекрасные, и смешные, и уродливые.

Это подводит нас ко второй великой заслуге Державина. Он расширил границы поэтического языка до необъятных пределов. До него русский поэтический язык был как хорошо ухоженный, но тесный парк с подстриженными деревьями. Державин ворвался в этот парк, как стихия. Он смело соединял «высокое» и «низкое». В одном стихотворении рядом с торжественным «лик царёв» могло стоять просторечное «сопит и храпит». Он не боялся грубых, но метких слов, если они точно передавали мысль или характер. Его язык стал сочным, ярким, плотским. Описывая пир, он заставлял читателя видеть яства, слышать звон бокалов, чувствовать аромат вин. Он писал о войне так, что слышен был грохот пушек и звон сабель. Державин открыл для поэзии всю палитру русской речи — от церковнославянской торжественности до народной образности. Он доказал, что родной язык безгранично богат и мощен для выражения любой мысли и чувства.

Важно и то, что Державин видел свою задачу не только в украшении жизни стихами, но и в служении правде. Он был государственным человеком, видным сановником, и это накладывало на него особую ответственность. В стихотворениях «Властителям и судиям» или «Вельможа» звучит не просто недовольство, а грозный голос библейского пророка, обличающего неправду. «Воскресни, Боже! Боже правых! И их молению внемли…» — это крик возмущённой совести. Поэт считал, что его дар — это меч, который должен защищать добро и карать зло. Он не льстил сильным мира сего, а говорил им горькую правду, рискуя карьерой и положением. В этом он видел высший долг поэта — быть не придворным певцом, а независимым судьёй и гласом народной совести. Эта гражданская смелость стала огромным нравственным примером для всех будущих писателей.

Наконец, глядя на свой творческий путь, Державин, без сомнения, видел себя тем, кто проложил дорогу для грядущих гениев. Он был живым мостом между двумя эпохами. Он завершил собой бурный и величественный XVIII век и протянул руку веку XIX. Именно в его доме юный Пушкин, тогда ещё лицеист, впервые читал свои стихи, и старый поэт, потрясённый, назвал его своим преемником. Эта символическая встреча — словно передача эстафеты. Всё, что делал Державин: борьба за живой язык, смешение жанров, искренность чувства, гражданский пафос — всё это подготовило почву для золотого века русской поэзии. Он расчистил поле, вспахал его своим могучим плугом, чтобы другие смогли посеять и взрастить ещё более прекрасные плоды.

Так в чём же видел свою заслугу Гавриил Романович Державин? Думается, он видел себя не создателем законченных идеальных форм, а первооткрывателем и освободителем. Он сломал тесные рамки, в которые была заключена поэзия, и выпустил её на простор живой жизни. Его заслуга — в том, что он заговорил с миром на чистом, мощном, неподдельном русском языке. Он вернул поэзии человеческое сердце — со всеми его восторгами, гневом, верой и сомнениями. Он сделал её орудием правды, а не просто украшением. И, быть может, самое главное — он показал, что поэт в России — это не ремесленник, а пророк и учитель, чьё слово имеет вес и значение.

Читая Державина сегодня, мы чувствуем не музейную пыль, а дыхание огромной, неукротимой личности. Его стихи, как скалы, стоят у истоков нашей великой литературы. Он не боялся быть собой — громким, не всегда ровным, но всегда искренним и честным. В этом и есть его вечная заслуга. Он открыл дверь, за которой уже ждал Пушкин и вся неповторимая, глубокая, душевная русская поэзия, которую мы любим и ценим. И за это ему — наша вечная благодарность.