Сочинение Совместимы ли гений и злодейство в «Моцарте и Сальери» Пушкина?

В книжном шкафу у нас дома на самой видной полке стоит том с пушкинскими «Маленькими трагедиями». Я часто его открываю, особенно ту часть, которая называется «Моцарт и Сальери». С первого раза эта пьеса показалась мне страшной и немного непонятной. Почему один композитор, талантливый и уважаемый, решается на убийство другого, своего друга? Наш учитель литературы сказал, что здесь Пушкин задаёт один из главных вопросов в истории человечества: совместимы ли гений и злодейство? После долгих размышлений и перечитывания я попробую ответить на него.

Сначала нужно понять, кто эти два героя. Моцарт предстаёт перед нами как сама стихия музыки. Он лёгкий, непосредственный, как солнечный зайчик. Музыка льётся из него так же естественно, как дыхание. Он сочиняет её не только за столом, в трудах, но и на ходу, во сне, за игрой в бильярд. Для него это не тяжёлая работа, а радость, игра, сама жизнь. Он приносит Сальери свою новую вещь, написанную ночью, и с детским восторгом ждёт оценки. В его образе нет ничего злого, расчётливого или гордого. Он видит мир светлым, даже когда играет свою «Requiem» — ту самую заупокойную мессу, — он говорит, что ему грустно, но не объясняет почему. Он просто чувствует музыку, он — её проводник.

Сальери — полная противоположность. Он не родился гением. Его путь к музыке — это путь фанатичного труда, отречения от всего. Он сам говорит об этом: «Звуки умертвив, музыку я разъял, как труп. Поверил я алгеброй гармонию». Он не играл в детские игры, он сидел и изучал ноты, как математическую формулу. И он добился своего — стал знаменитым, признанным мастером. Но в его душе поселилось страшное чувство — зависть. Он видит, как Моцарт, не прилагая, казалось бы, никаких титанических усилий, создаёт шедевры, которые затмевают всё, что сделал он, Сальери. Его разум отказывается принять эту несправедливость. Он решает, что дар Моцарта — не божественное чудо, а какая-то ошибка, что он, «гуляка праздный», недостоин такого дара.

И вот здесь начинается самый драматичный поворот. Сальери начинает оправдывать своё будущее преступление высокой, почти философской идеей. Он рассуждает не как завистник, а как судья, как жрец искусства. Он убеждает себя, что Моцарт своим гением может «повредить» всей музыке, что, достигнув таких высот, он не оставит места для развития искусства дальше. А главное — в голове Сальери рождается страшный вывод: если такой, как Моцарт, — гений, значит, «гений и злодейство — две вещи несовместные» — это неправда! Он хочет проверить эту аксиому, опровергнуть её своим поступком. Он говорит: «Я избран, чтоб его остановить — не то мы все погибли». Таким образом, злодейство в его глазах облачается в мантию служения искусству, миссии по его спасению.

Но Пушкин тонко показывает всю ложь этой позиции. Во-первых, сам Моцарт, истинный гений, даже в мыслях не допускает такой связи. В сцене в трактире он рассказывает Сальери анекдот про скрипача-бездарь, который плохо играл, и слушатель предложил ему отравить Моцарта. И Моцарт смеётся, спрашивая: «Не правда ль?» А потом, уже серьёзно, произносит ключевую фразу: «Гений и злодейство — две вещи несовместные». Для него это очевидно и естественно, как дважды два. Его гений чистокровен, он не может существовать рядом со злом. Тот, кто способен на подлое убийство, уже не может быть проводником божественной гармонии.

Во-вторых, Пушкин показывает, что происходит с самим Сальери. Его «служение» искусству превратилось в поклонение самому себе, в гордыню. Он поставил свой труд, свои правила и свою теорию выше самой сути музыки — вдохновения и дара. Забыв о любви к искусству, он возненавидел того, кто это искусство воплощает лучше него. Когда он подсыпает яд в бокал Моцарта, он совершает предательство не только против друга, но и против музыки, которой якобы служил. Настоящее служение — это радость за успех другого, а не желание его уничтожить.

И вот кульминация. Моцарт выпивает яд и садится за рояль. Он играет свою «Requiem». Сальери слушает гениальную музыку, созданную тем, кого он только что обрек на смерть, и плачет. Но это слёзы не раскаяния, а, как он сам говорит, «слёзы боли и восторга». Он восхищён творением, но боль от осознания своей ничтожности перед этим творением остаётся. И в этот момент он должен был бы понять страшную правду: его эксперимент провалился. Он, совершив злодейство, не стал гением. Он лишь доказал обратное — что он, Сальери, навсегда остался вне этого священного круга. Гений Моцарта от этого не померк, а злодейство Сальери не осветилось его светом. Они так и не совместились.

Финал трагедии открыт. Мы не видим раскаяния Сальери. Он задаёт себе вопрос: «Не правда ль?..» — перефразируя вопрос Моцарта о несовместимости гения и злодейства. Но звучит этот вопрос уже без уверенности, почти с отчаянием. Он не находит ответа. А ответ уже прозвучал в музыке умирающего Моцарта и в самой его светлой, невинной личности. Гений — это не просто огромный талант. Это особое состояние души, которая связана с чем-то высшим, с гармонией мира. Такая душа не может сеять разлад, нести смерть. Злодейство же всегда рождается из дисгармонии в сердце: из зависти, гордыни, злобы.

Таким образом, на примере Моцарта и Сальери Александр Сергеевич Пушкин даёт нам очень ясный и категоричный ответ. Нет, гений и злодейство несовместимы. Они — как вода и масло, как свет и тьма. Можно быть талантливым злодеем, умным преступником, расчётливым негодяем. Но гений в высоком, пушкинском смысле этого слова — это всегда созидание, а не разрушение. Это дар, который обязывает человека быть не просто умным, но и мудрым, не просто талантливым, но и добрым по своей сути.

Прочитав эту маленькую, но очень глубокую трагедию, я понял одну простую вещь. Стремясь к успеху в любом деле — будь то музыка, учёба или спорт — нельзя забывать о главном: о чистоте собственных помыслов. Зависть и злоба отравляют душу быстрее, чем любой яд, и делают невозможным любой настоящий, одухотворённый полёт. А истинный талант, подобный моцартовскому, всегда будет светить, напоминая нам о том, что настоящее величие неотделимо от доброты. И в этом, мне кажется, заключена одна из самых важных мыслей великого Пушкина, которая делает его произведения вечными.