Сочинение Роль сатиры в конце XIX — начале XX века

Самое интересное и страшное время — это когда старый мир рушится, а новый еще не наступил. Именно таким было время конца девятнадцатого и начала двадцатого века. В воздухе пахло грозой, чувствовалась какая-то глобальная усталость, и вместе с тем — невероятное напряжение. Дворянские гнезда доживали свой век, на сцену выходили новые, не всегда понятные люди — купцы, мещане, революционеры. В такое время очень трудно говорить серьезно. Серьезные речи кажутся фальшивыми, пафосные лозунги — смешными. Поэтому самым точным, самым острым оружием становится смех. Сатира конца XIX — начала XX века была не просто желанием пошутить. Это был способ выжить, попытка сбросить с себя тяжесть, страх и непонимание того уродливого мира, который нас окружал. Это был крик души, на который невозможно было не откликнуться.

Одним из главных героев этого смеха был, конечно, Антон Павлович Чехов. Его часто называют певцом сумерек, но он был невероятно зорким сатириком. Только сатира у Чехова совершенно особенная. Она не громкая, не бьет наотмашь, как дубина. Она тихая, щемящая, как скрипка. Чехов смеялся не над пороками, а над пошлостью. А пошлость, как мне кажется, страшнее любого порока. В его рассказах доктора, чиновники, офицеры, учителя — все плывут по течению, закутавшись в футляр своих привычек, страхов и мелких забот. Вспомните «Человека в футляре». Беликов — это ведь не просто противный учитель. Это символ всего застывшего, мертвого, что боится жизни. Сатира Чехова парадоксальна: она смешна до слез, но от этого смеха становится грустно и страшно. Ты узнаешь в этом Беликове себя, свои страхи сделать что-то не по правилам. Чехов не кричит: «Люди, очнитесь!». Он просто показывает зеркало, и в этом зеркале мы видим, как мелка и сера наша жизнь, когда мы забываем о главном. Это сатира на духовную спячку, на убитую в человеке живую душу. И она оказалась намного страшнее, чем сатира на конкретные политические режимы, потому что режимы приходят и уходят, а пошлость и трусость, увы, остаются.

А потом наступил двадцатый век, и началось что-то совсем другое. Изменился темп жизни, изменились люди, изменился и смех. Чеховская тихая тоска сменилась грохотом и фарсом. На сцену вышли сатириконцы — Аркадий Аверченко, Тэффи, Саша Черный. Они тоже бичевали мещанство, глупость, трусость, но делали это звонко, искрометно, с буффонадой. Это была сатира момента, сатира на новую, быстро меняющуюся жизнь. Журнал «Сатирикон» был, по сути, голосом здравого смысла в мире, который сходил с ума. Они не были революционерами, они были насмешниками. И в этом была их сила. Они видели, как рушатся старые устои, но скептически смотрели и на новую буржуазию, и на всеобщую истерию. Их смех был лекарством от страха. Когда читаешь Аверченко, ты понимаешь, что над глупостью можно смеяться, что она не всесильна. Но в этом смехе была и тревога. Мир трещал по швам, и сатириконцы чувствовали приближение катастрофы, войны, революции. Они высмеивали тупой патриотизм, погоню за модой, лицемерие. Их оружие было точным, но, к сожалению, бессильным против настоящей лавины истории.

И вот грянул 1917 год. Мир перевернулся. Старой России не стало. В эти годы сатира разделилась. Кто-то, как Аверченко, оказался в эмиграции и писал с горечью и злостью о разрушенной родине. Его книга «Дюжина ножей в спину революции» — это крик боли, смех сквозь слезы, который, впрочем, часто превращался в просто слезы. А с другой стороны, в Советской России, появилась новая сатира — сатира журнала «Крокодил», сатира Зощенко и раннего Маяковского. Это был смех, направленный на врагов нового строя: на бюрократов, на мещан, на тех, кто тащит старый мир в новый. Зощенко писал о маленьком человеке, который не понимает, что происходит, который говорит на ужасном, исковерканном языке, пытаясь приспособиться. Его рассказы — это зеркало той нелепой, полуголодной, полуграмотной жизни, которая наступила после революции. Маяковский же в «Окнах РОСТА» бил сатирой, как плакатом — грубо, ярко, доходчиво. Это была сатира-агитка, сатира-приказ. Она была нужна для борьбы, для мобилизации, для того, чтобы высмеять врага и поднять боевой дух. В ней не было чеховской глубины или сатириконовской тонкости, зато была энергия и бескомпромиссность.

Какова же роль всей этой сатиры? Она огромна. В конце XIX — начале XX века, когда традиционные ценности рушились, а новые еще не сложились, именно сатира стала тем компасом, который показывал, что мир сошел с ума. Она не предлагала готовых рецептов спасения, но она заставляла задуматься. Смеясь над Беликовым, человек хотел быть другим. Смеясь над героями Аверченко, человек понимал, что живет в нелепом театре абсурда. А читая Зощенко, человек узнавал себя и ужасался. Сатира была не просто развлечением. Она была формой социальной самокритики, попыткой общества увидеть себя со стороны. Она напоминала о том, что человек — это не винтик, не функция, а живая душа. И даже в самые мрачные времена, когда казалось, что вокруг одни враги, она позволяла сохранить рассудок и человеческое достоинство. Смех — это оружие умных. И в то страшное, сломанное время у нас оказалось это оружие. Может быть, именно оно и спасло нас от полного одичания. Потому что пока мы смеемся, мы еще живы.