Сочинение Репортаж с прилета Юрия Гагарина

В небе, которое обычно бывало хмурым в этот ранний апрельский день, неожиданно показалось солнце. Оно будто спешило на праздник, о котором ещё никто не знал, но который уже витал в воздухе. На аэродроме Внуково царила напряжённая, электрическая тишина. Не та тишина, когда ничего не происходит, а наоборот — когда вот-вот случится что-то такое огромное, что все слова для него ещё не придуманы. Мы, группа школьников, стояли за ограждением, сжимая в руках маленькие самодельные флажки. Нам выдали их в школе и строго-настрого велели вести себя прилично, ведь мы увидим самого… Нет, даже мысль не укладывалась в голове.

Все смотрели на пустую взлётную полосу. Вокруг толпились люди в военной форме и гражданских костюмах, у всех были серьёзные, сосредоточенные лица. Где-то впереди стояли руководители страны, но нам их не было видно за спинами взрослых. Я пытался представить себе, что чувствовал он, когда ракета отрывалась от Земли. Было ли ему страшно? Или только радостно и невесомо? Учительница на уроке сказала, что перед стартом он улыбнулся и произнёс своё знаменитое «Поехали!». Просто, как будто садился в трамвай, а не в неизвестность.

И вдруг этот напряжённый гул ожидания сменился другим, нарастающим — с неба. Сначала это была едва уловимая точка где-то в вышине, потом серебристая капля, и наконец — чёткий, стремительный силуэт самолёта. «Ил-18!» — выкрикнул кто-то из стоявших рядом мужчин. И всё замерло. Самолёт, такой огромный и величественный, плавно коснулся колёсами бетона, выпустил белый шлейф и покатился по полосе, замедляя бег. Он казался не простой машиной, а живым существом, вернувшимся из другого мира, с частицей космоса в стальных боках.

Пропеллеры замерли. По трапу суетливо побежали люди, стали устанавливать какую-то трибуну. А потом дверь открылась снова. И он появился. Не сразу — сначала только силуэт в ярком свете проёма. Потом он спустился на одну ступеньку, на другую… И вся многотысячная толпа, затаившая дыхание, выдохнула единый, восторженный, оглушительный вздох. Это был он. Юрий Алексеевич Гагарин.

Он стоял на краю трапа, улыбаясь. Улыбка у него была необыкновенная — широкая, открытая, такая искренняя и светлая, что казалось, солнце спустилось с неба и теперь сияет здесь, на земле. На нём была военная форма, на груди уже блестела Золотая Звезда Героя. Он выглядел удивительно молодым и… обычным. Таким же, как наши старшие братья или молодые учителя. Таким же, как мы могли бы стать. И в этом была какая-то невероятная, потрясающая мысль: в космос слетал простой парень из-под Смоленска, бывший литейщик, наш современник.

Он шагнул на бетон. Но не просто шагнул — его шнурок на ботинке развязался! Он наклонился, чтобы завязать его, и в этот простой, человеческий жест вместилась вся правда этого дня. Герой, покоривший космос, завязывает шнурок, как любой из нас. В толпе пронёсся смешок, тёплый и понимающий. А у меня от этого комок в горле встал. Потом я много раз видел эту историю в кинохронике, и она всегда казалась самой важной.

Далее началась церемония встречи. Высокие чины подходили к нему, обнимались, говорили речи. Но все слова терялись, растворялись в его улыбке. Потом он пошёл по ковровой дорожке. Шёл не как парадный генерал, а легко, почти по-юношески пружинисто, иногда спотыкаясь о тот самый длинный ковёр, который специально расстелили для торжества. Он шёл и махал рукой, и его взгляд скользил по лицам в толпе. Мне на секунду показалось, что он посмотрел именно на нашу группу, на наши растерянные, восторженные детские лица. Возможно, это было просто игра воображения, но в тот момент я почувствовал, что он видит каждого.

Подойдя к трибуне, он отдал рапорт. Голос у него был звонкий, чистый, без тени усталости или зазнайства. «Товарищ Председатель!..» — и дальше слова о выполнении задания. Он говорил о Родине, о партии, о советском народе. Но между официальных фраз сквозило что-то другое, личное. Он говорил о красоте Земли, увиденной из иллюминатора, — о её синеве, о тонком, прекрасном ореоле атмосферы. Эти простые слова были поэзией, самой настоящей и высокой. Он видел то, чего не видел ещё ни один человек в истории, и он нашёл самые верные слова, чтобы рассказать нам об этом.

Потом начался митинг. Выступали разные люди, но все ждали, когда снова заговорит он. И он заговорил. Без бумажки, просто обращаясь к небу, к собравшимся, ко всей стране. Он сказал, что в космосе не чувствовал одиночества, потому что знал: вся страна с ним, каждый завод, каждое поле, каждая школа. И мы, школьники, поверили ему безоговорочно. Да, мы были там с ним, в этой маленькой капсуле «Востока», мы переживали каждую секунду невесомости и каждую тревогу при входе в атмосферу.

Когда официальная часть закончилась, началось что-то стихийное и невообразимое. Кордоны смешались, люди бросились к трибуне, не сговариваясь, движимые одним порывом. Его подхватили на руки! Он летел над морем голов, улыбаясь и чуть смущаясь. Цветы летели к его ногам целыми охапками. Кепки взлетали в воздух. Люди плакали и смеялись одновременно. Это был не просто восторг, это было освобождение какой-то огромной, накопленной за многие годы надежды. Мы прорвались! Мы — первые! Человек в космосе! И этот человек был наш, советский, он говорил на нашем языке и улыбался нашей, родной улыбкой.

Я видел, как моя учительница, всегда такая строгая и собранная, вытирала слёзы краешком платочка. Рядом стоял старый мужчина, ветеран, вероятно, прошедший войну, и он, не стесняясь, рыдал, глядя на Гагарина. Это были слёзы гордости за страну, которая поднялась из пепла и теперь первой дотянулась до звёзд.

Потом его посадили в открытую машину, и кортеж медленно двинулся в Москву. Мы ещё долго стояли, провожая глазами исчезающую вдалеке колонну, слушая стихающий гул голосов и машин. Воздух всё ещё дрожал от пережитого. Мы шли обратно к автобусу молча, каждый переваривая внутри своё. Я смотрел на небо. Оно было уже обычным, весенним, с лёгкими облаками. Но теперь оно было другим. Всего несколько часов назад оно было бездной, тайной, непреодолимой преградой. А теперь оно стало дорогой. Всего на сто восемь минут, но дорогой.

В автобусе все разговорились разом. Кричали, перебивали друг друга, жестикулировали. «А ты видел, как он шнурок завязывал?», «А как он улыбался!», «Я ему цветы почти бросил!». Мы делились впечатлениями, как будто боялись, что они испарятся, и нужно было успеть закрепить их в словах, в памяти, в душе.

Дома я не мог уснуть. Перед глазами всё стояло то серебристое сияние самолёта на полосе, та улыбка, развязавшийся шнурок. Я представлял себе, как он, наверное, сейчас едет в открытой «Чайке» по улицам Москвы, и весь город, вся страна ликует. И я был частью этого ликования. Я был свидетелем не просто события. Я был свидетелем того, как будущее наступило сегодня утром. Как человечество сделало свой первый, робкий, но такой уверенный шаг за пределы колыбели.

Сейчас, спустя годы, я понимаю, что был свидетелем чуда. Не технического — техническим чудам мы с тех пор привыкли. А чуда человеческого духа. Улыбка Гагарина в тот день была больше, чем просто улыбка одного человека. Это была улыбка всего человечества, впервые осознавшего, что оно не приковано к своей планете. Это был взгляд в будущее, ставшее настоящим.

Тот день врезался в память навсегда. Не памятная, застывшая, как он стоял, как шёл, как наклонился, чтобы завязать. Это была поэзия движения, простая и ясная.

Часто думаю: а что почувствовал он сам, выйдя из самолёта и увидев это море сияющих, любящих лиц? Облегчение? Радость? Тяжесть невероятной ответственности, которая с той минуты легла на его плечи? Наверное, всё вместе. Но больше всего, мне кажется, — огромную, всепоглощающую любовь. К людям, к Земле, которую он впервые увидел целиком и которая с той минуты навсегда стала для него и для всех нас хрупким и бесценным общим домом.

И когда я смотрю сейчас на фотографии того дня, я вижу не просто историческое событие. Я вижу утро. Ясное, апрельское, пахнущее талым снегом и надеждой утро новой эры. И в центре этого утра — простой русский парень в не совсем хорошо сидящем мундире, с развязавшимся шнурком и улыбкой, способной растопить лёд космической бесконечности. Он вернулся. И с его возвращением наш мир навсегда стал больше, светлее и смелее.