Сочинение Путешествие новгородского купца «из варяг в греки»

Вот сочинение, написанное от лица школьника, который представляет себя новгородским купцом.

Путешествие новгородского купца «из варяг в греки»

Меня зовут Микула, и я — купец из Господина Великого Новгорода. С детства я слушал рассказы бывалых людей о дальних странах, о Царьграде, о тёплом море, где вода не зелёная и мутная, как в Волхове, а синяя-синяя, почти как небо. И вот настал мой час. Снарядили мы ладьи — добрые, крепкие, из дуба да сосны, смолой просмолённые. Нагрузили их мехами собольими, куницей, бобрами, мёдом липовым да воском — всем, чем славится земля наша. Дружина у нас подобралась знатная: два десятка гребцов, дядька Ратибор, старый вояка, да ещё трое купцов, моих товарищей. Сердце моё колотилось от волнения, когда мы отчалили от родного берега под звон колоколов Софийского собора.

Первая часть пути была нам привычна. Мы пошли вниз по Волхову, мимо Ладоги, в великое озеро Нево. Ветер был попутный, надувал парус, и ладья летела быстро. Но старый дядька Ратибор то и дело покрикивал: «Глядите в оба! Здесь шведы шалят, а пороги впереди — злые!» Действительно, чем дальше мы плыли к морю Варяжскому, тем холоднее становился ветер, тем суровее были берега. А потом начались пороги на Волхове. Тут уж не до песен! Всей ватагой мы выходили на берег, разувались и, обвязавшись верёвками, тащили тяжёлые ладьи бечевой, огибая кипящую воду. Вода ревела, как зверь, а острые камни норовили разбить днище. Я сбил себе все ноги, но ладьи провёл исправно. После этого мы вышли в море — серое, холодное, бескрайнее. Страшно было в первый раз оторваться от земли, но постепенно привыкаешь. Рыболовные снасти у нас были с собой, так что кормились и свежей рыбой, и сухарями, и кашей.

Самым тяжёлым испытанием стал волок между озером Ильменем и верховьями Днепра. Там, где кончается Новгородская земля и начинается Смоленская. В том месте лодки наши — не лёгкие, а гружёные под завязку — надо было вытаскивать на берег, ставить на деревянные катки и тащить волоком через лес. А леса там дремучие, тёмные. Сосны вековые шумят, ветер воет, и всё время чудится, что за каждым кустом сидит разбойник или вепрь. Мы поставили охрану, развели костры. Две недели мы тащили товар и ладьи по грязи, по корням и камням. Руки были стёрты до кровавых мозолей, спина ныла. Но общими молитвами и силой справились. Когда спустили ладьи на воду в верховьях Днепра, я почувствовал, что мы одолели половину света. Теперь река несла нас на юг.

Днепр — река широкая и спокойная поначалу, но возле Киева она становилась красавицей. В Киеве мы остановились на торг. Это было огромное торжище! Там я встретил купцов из хазар и греков. Поменял часть наших мехов на греческие ткани — аксамит и паволоки, на украшения из стекла и пряности. Дивно было видеть, как живут люди на юге. У них дома не рубленые, срубные, как у нас в Новгороде, а мазаные, из глины, побелённые. И тепло там уже стояло совсем не по-нашему. Попировав у киевского князя, мы двинулись дальше. И тут началось самое опасное.

Днепровские пороги — это девять преград, где вода кипит, а камни торчат, как зубы дракона. Самый страшный порог звался Ненасытецкий. Лодки приходилось разгружать полностью, чтобы они не перевернулись. Люди несли мешки с товаром и меха на плечах прямо по острым скалам, а по краям, в камышах, уже сидели печенеги — дикие кочевники. Они ждали, пока мы ослабнем. Один раз они напали на наш обоз. Слава богам, дядька Ратибор вовремя заметил пыль на горизонте. Мы ощетинились копьями, натянули луки. Печенеги покричали, покружились, но увидели, что мы крепки, и ушли искать более лёгкую добычу. Я был молод, и мне было страшно до дрожи в коленях, но я держал строй.

После порогов река успокоилась. Мы вошли в огромный лиман, а за ним открылось оно — Русское море, а греки зовут его Чёрным. Вода была тёплой, как парное молоко. Ветер стих, и ладья шла на вёслах. Запахи стали другими: пахло не хвоей и тиной, а солью, горячей землёй и вином. Мы плыли вдоль берега, минуя греческие города. И вот он, Царьград! Стены его были такими высокими, что даже мачта нашей ладьи казалась рядом с ними спичкой. Купола церквей сияли золотом на солнце. Нас не пустили в город с оружием, приказали сложить товары на берегу в Сурожском монастыре.

Я ходил по улицам Царьграда и чувствовал себя муравьём. Дома здесь каменные, в три этажа. На рынке продают такие диковинки: лимоны, оливки, шёлковые платки, живых львов в клетках и книги с золотыми буквами. Главный храм — София — не чета нашей новгородской, он снаружи не такой строгий, а весь в мозаике. Служба там длинная, поют сладко, и ладаном пахнет так, что голова кружится. Продавцы в Царьграде — народ хитрый, пытались обвесить меня, но я не лыком шит, я новгородец! Торговались мы целый день. Я обменял оставшиеся меха на золотые монеты — иперпиры — и на парчу, что весит меньше перьев, а стоит целое состояние.

Пробыли мы в Царьграде всё лето. А когда осенью подули ветры, мы стали собираться домой. Плыть обратно, против течения, через те же пороги, было в два раза тяжелее. Но в душе у меня жила радость. Я вернулся в Новгород не просто мальчишкой, а мужем. Я увидел мир. Я смотрел на ладьи, что теперь стояли на причале родного Волхова, на знакомые лица, и понимал: путь «из варяг в греки» — это не просто дорога по воде. Это дорога жизни. Ты идёшь через страх, через холод, через пот, но награда — это знание. Ты узнаёшь, что люди везде разные, но торгуют все миром, а не войной. И каждая такая поездка делает наш Новгород богаче и мою душу — шире. Вот в чём суть этого великого пути.