Сочинение Почему пьесы Чехова актуальны до сих пор?

Помню, как впервые открыл томик Чехова. Нам задали прочитать «Вишневый сад», и я, честно говоря, готовился скучать. Думал, будет что-то старомодное, про каких-то непонятных дворян, которые говорят красиво, но ни о чём. Однако уже на второй странице я забыл, что это пьеса, написанная в позапрошлом веке. Мне показалось, что я подслушиваю разговор своих же соседей, а может быть, и собственный внутренний монолог. В этом и заключается главный секрет Чехова, который я для себя открыл: он писал не про свое время, а про человека вообще. Он снял с людей театральные костюмы и оставил их в обычных пиджаках и платьях, заставив говорить о самом насущном — о времени, которое уходит, о счастье, которого нет, и о любви, которую не замечаешь.

Самое удивительное, что герои Чехова — это не герои в привычном смысле слова. В его пьесах нет злодеев, которых хочется заклеймить, и нет рыцарей без страха и упрека. Есть просто люди. Усталые, запутавшиеся, мечтающие о прекрасном будущем, но не делающие ничего, чтобы его приблизить. Взять хотя бы «Три сестры». Они живут в провинции, задыхаются от тоски и твердят: «В Москву! В Москву!». Этот «московский мираж» — символ их надежды. Но проходит четыре акта, а они так и остаются на месте. Они не покупают билеты, не собирают чемоданы. Им страшно менять свою иллюзию на реальность. Разве мы не такие же? Сколько раз мы говорим: «Вот поступлю в университет...», «Вот устроюсь на новую работу...», «Начну новую жизнь с понедельника...». А понедельник приходит, и ничего не меняется. Чехов подсмотрел эту нашу вечную отговорку, эту лень души, которая мешает нам быть счастливыми сегодня. Его персонажи не злые, они просто слабые, и в этой слабости мы узнаем себя.

Другая причина, по которой Чехов не устаревает — это его гениальное умение показывать трагедию в будничных мелочах. В классической драме должно быть убийство, смерть, катастрофа. А у Чехова трагедия — это невыпитый чай, разбитая чашка или неудачно сказанное слово. В «Дяде Ване» профессор Серебряков предлагает продать имение, в которое Войницкий вложил всю свою жизнь. Для дяди Вани это крушение мира. Он вдруг понимает, что жертвовал собой ради ложного кумира. И как он это выражает? Не гекзаметром, не криком. Он просто стреляет в профессора — и промахивается. Затем садится и начинает вести счётные книги. Эта сцена — чистый ужас. Человек готов был убить, но жизнь оказалась настолько инертной, что даже это не смогло её изменить. Трагедия не в смерти, а в том, что жизнь продолжается, лишенная смысла. В наше время, полное тревог и разочарований, мы постоянно чувствуем что-то подобное: когда мир рушится, а надо просто идти на работу или делать уроки. Чехов дал голос этой немой боли, когда кричать некуда и не от чего.

Стоит сказать и о языке. Чеховские диалоги — это музыка. Люди говорят о погоде, о глупостях, а мы понимаем, что на самом деле они кричат о любви и одиночестве. Помните финал «Чайки»? Треплев уходит, и за сценой слышен выстрел. А в это время Дорн говорит Нине: «Правду сказать, устал я…» и «Тут вот, знаете ли, что-то неладно». Это называется «подводное течение». Герои не договаривают, боятся прямых слов. Мы, современные люди, живем в эпоху мессенджеров и кратких сообщений, но в глубине души так же не умеем говорить о главном. Мы боимся выглядеть смешными, пафосными. И Чехов это понимал. Он показал, что самое сокровенное часто скрывается за иронией или молчанием. Как Лопахин в «Вишневом саду», который искренне хочет спасти Раневскую, но, купив сад, плачет и топает ногами, потому что счастье обернулось победой, от которой горько. Это очень сложное чувство, которое Чехов передаёт без слов, одним действием.

Наконец, Чехов актуален своим отношением к будущему. Он не даёт готовых ответов. Он не говорит, как надо жить правильно. В «Вишнёвом саду» Петя Трофимов проповедует труд, но сам ничего не делает. Чехов не смеётся над ним, но и не ставит в пример. Его пьесы — это вопросы, а не рецепты. Сейчас, когда на нас со всех сторон сыплются советы: «как стать успешным», «как обрести гармонию», «как выйти из зоны комфорта», — мы устали от этой диктатуры счастья. А Чехов даёт нам право на слабость, на тоску, на неуверенность. Он как будто говорит: «Ты не один такой. Все так живут. Это нормально — не знать». Эта честность подкупает. Мы приходим в театр на Чехова не за развлечением, а за утешением. Мы видим на сцене людей, которые так же мучительно ищут смысл и так же его не находят. И от этого становится легче дышать.

Почему же пьесы Чехова актуальны? Потому что человек не изменился. Мы всё так же мечтаем о недостижимом (как сёстры Прозоровы о Москве), всё так же боимся перемен (как Раневская, теряющая сад), всё так же промахиваемся в любви (как все герои его пьес). Чехов не даёт нам рецепта счастья. Но он даёт нам зеркало. И глядя в это зеркало, мы учимся видеть себя настоящих — смешных, нелепых, жалких, но при этом глубоко несчастных и трогательных в своем стремлении к лучшему. Пока мы будем людьми, до тех пор чеховский смех сквозь слёзы будет звучать для нас как тихий, но настойчивый звон лопнувшей струны, напоминая о том, что жизнь, какой бы она ни была, продолжается, и в ней всегда есть место для надежды.