Сочинение Письмо от лица Ярославны к Игорю. «Слово о полку Игореве»

Милый князь мой Игорь, солнце моё ясное! Пишу тебе это письмо, сидя на самом высоком камне стены путивльской. Отсюда видно далеко-далеко, до самого синего Дона. Ветер, который ты так любил, играет моими волосами, но сегодня он не весёлый, не ласковый. Он воет, как раненый зверь, и несёт с собой пыль далёких степей, горький запах полыни и дым. Это не наш, родной ветер, Игорь. Это ветер с той стороны, с поля, где была битва. Он прилетел ко мне, чтобы рассказать о твоей беде. И я слушаю его завыванье, и сердце моё обливается кровью.

Знаешь, как тяжело камню на сердце, когда не знаешь, где твой сокол? Жив ли он, целы ли его крылья? Или уже упал в далёкой стороне, пронзённый стрелой? Я смотрю на небо, но соколы наши не летят. Только вороны чёрные кружат, каркая зловеще. Они тоже чуют беду. Каждый день выхожу я на эту стену с первыми лучами солнца и стою до тех пор, пока последний луч не утонет в тумане над рекой. Глаза высохли от слёз, но я всё смотрю вдаль, надеясь увидеть знакомую дружину, твой стяг, твой шлем, блеснувший на солнце. Но горизонт пуст и безмолвен. Лишь ковыль шумит печальную песню.

А помнишь, как ты уезжал? Весна была тогда в самом разгаре. Трава — изумрудная, небо — бездонное. Ты сидел на своём коне, и солнце играло на твоих доспехах. Ты оглянулся, улыбнулся мне — и вся твоя дружина, молодые, красивые, сильные, как дубы, тронулась в путь. Звенели стремена, ржали кони, блестели мечи. Сердце моё пело тогда от гордости! Мой муж, мой князь, едет добывать славу Русской земле! Но в ту же минуту, как ты скрылся за холмом, на душу упала холодная тень. Я тогда не поняла, отчего. А это, видно, моя тоска, моя любовь, как птица, улетела за тобой следом и уже тогда знала, что будет горе.

Теперь в Путивле тихо-тихо. Город осиротел без тебя. На пирах не слышно твоих весёлых речей, не звенят чары за твоё здоровье. Только детишки играют иногда во дворе, да старики сидят на завалинках и качают головами, перешёптываясь о битве. Я слышала их разговоры. Слышала, как вещий Боян, старый певец, сидя в углу, тихо наигрывал на своих гусельках печальный напев и шептал: «О, тёмно было в день тот, когда померкло солнце…». Сердце моё замирало тогда. Они знают то, чего не говорят мне, чтобы не ранить. Но я всё вижу в их глазах — и горе, и страх, и вопрос: «Вернётся ли?».

Чаще всего я говорю с рекой. Спускаюсь к Каяле-реке, сажусь на её берег. «Реченька быстрая, – спрашиваю я, – ты течёшь далеко, на восток. Не видела ли ты моего милого господина? Не омывала ли ты его раны?». Но река молчит, лишь печально журчит, катя свои мутные, слёзные воды. А может, это не вода в ней течёт, а слёзы всех русских жён, чьи мужья не вернулись с поля брани? Я верю, что мои слёзы, упав в неё, доплывут до тебя и омоют твоё лицо, дадут тебе глоток прохлады в плену.

Я обращаюсь и к ветру, могучему Ветриле. «Ветер, ветер! Зачем ты так жестоко веешь? Зачем несёшь на своих крыльях стрелы ханов на храбрых воинов моего мужа? Разве мало тебе простора под облаками? Разве мало силы в ущельях гор?». Но ветер лишь завывает в ответ, и в его завываньях мне чудится стон раненых, лязг железа, крики сечи. О, если бы я могла обернуться кукушкой! Полетела бы тогда по Дону, нашла бы тебя и отерла кровавые раны на твоём могучем теле.

Солнце, светлое Трёхсветлое! Ты всех согреваешь и всем светишь. Почему же ты простёрло свои горячие лучи на воинов моего лады? В безводной степи жаждой им скрутило луки, горем им наполнило колчаны? Ты могло бы помрачиться от горя, увидев такую битву! Но ты светишь, как ни в чём не бывало, и от этого ещё больней.

Дни и ночи смешались для меня в одну долгую, тёмную тоску. Я не сплю. Лежу и слушаю, как воет ветер в щелях терема. Мне чудится, что это ты зовёшь меня. Встаю, подхожу к окну. На дворе — никого. Только месяц холодный смотрит с неба, как одинокое око. Иногда мне снится сон. Будто ты стоишь на краю тёмного оврага, в разорванной княжеской одежде, один. Ты тянешь ко мне руки, но не можешь сказать ни слова. Я бегу к тебе, но между нами вдруг вырастает серая, колючая степь, и ты исчезаешь в тумане. Я просыпаюсь в холодном поту, и до утра сижу, обхватив колени, и шепчу твоё имя, как заклинание.

Но знаешь, что самое странное? В самой глубине этого горя, в самой густой тьме, у меня теплится огонёк. Маленький, но упрямый. Это вера. Вера в тебя, мой сокол. Ты сильный, ты умный, ты хитер. Ты не мог просто так пропасть. Твоё сердце, которое я так хорошо знаю, бьётся где-то там, за степями. Оно помнит о своей земле, о своём граде, обо мне. И я верю, что эта память выведет тебя. Я верю, что Русская земля, которую ты так любил, позовёт тебя, и ты услышишь её зов, даже сквозь толщу степи и стражу поганых.

Я буду ждать, Игорь. Каким бы долгим ни было ожидание. Я буду каждое утро выходить на стену и смотреть на восток. Я буду разговаривать с ветром, рекой и солнцем, прося их о помощи. Я буду беречь наш дом, наш град Путивль. Я буду утешать тех, чьи мужья и сыновья пали рядом с тобой. Их горе — теперь и моё горе. Мы все — одна большая рана, но из этой раны может родиться новая сила.

А когда ты вернёшься — а ты вернёшься, я знаю! — когда я увижу вдали знакомый стяг, я не буду плакать. Я спущусь с этой стены, выйду тебе навстречу. И мы не будем говорить о горе. Мы посмотрим друг другу в глаза, и в них будет всё — и тоска этих дней, и радость встречи, и надежда на будущее. И ты обнимешь меня, и в твоих объятиях растает вся печаль, как весенний снег под горячим солнцем.

Жди моего знака, мой князь. Когда придёт время, я пошлю тебе весть не письмом, а сердцем. И ты его услышишь. А пока — держись. Помни о доме. Помни о земле, которая ждёт своего защитника. И знай, что любовь моя, как невидимая нить, крепкая-накрепкая, тянется к тебе через все преграды, через степи и реки, и охраняет тебя лучше любого меча.

Твоя навеки, твоя Ярославна.

Из Путивля, с городской стены, в день, когда плачет даже небо.