Сочинение Петровские ассамблеи

Я впервые попал на ассамблею в прошлую субботу. Отец долго не решался меня взять, говорил, что я еще мал для таких собраний, но я упросил его, сказав, что государь Петр Алексеевич велит учиться с малых лет. И он согласился, только строго-настрого наказал стоять в углу и не мешаться под ногами знатным господам. Но разве можно устоять на месте, когда кругом творится такое чудо?

Дворец Меншикова, где проходило собрание, сверкал огнями тысяч свечей. Они отражались в высоких венецианских зеркалах, умножались в хрустальных подвесках люстр, и казалось, что весь зал наполнен не воздухом, а живым, дрожащим золотым светом. От такого блеска у меня сначала зарябило в глазах, и я схватился за отцовский камзол, боясь потеряться в этой сияющей толпе. Пахло воском, духами «а-ля жасмин», которыми обильно поливали себя дамы, и еще чем-то незнакомым, пряным — наверное, табаком из глиняных трубок почтенных бояр.

Самым удивительным было то, что все здесь перемешалось. Еще вчера в нашем городе знатный боярин не подал бы руки купцу, а сегодня они стояли рядом и мирно беседовали о заморских делах. Длиннобородые старцы, которые при старом царе ни за что не согласились бы сбрить бороду, сидели надутые, в новых, непривычных немецких кафтанах, и вертели в руках карты, не зная, как к ним подступиться. А молодежь — та вовсе была счастлива. Девушки в пышных платьях с корсетами, в которые их затягивали так, что они едва дышали, прятали лица за веерами, но в глазах у них плясали веселые бесенята. Кавалеры в напудренных париках и треуголках кланялись им, шаркая ногами, как учили их заморские танцмейстеры.

Но главное чудо началось, когда заиграла музыка. Это был не наш доморощенный гудок или балалайка, а целый оркестр с гобоями, валторнами и скрипками. Я думал, что музыка бывает только в церкви, но это было совсем другое. Она была быстрая, залихватская, и, казалось, сама собой толкала людей в круг. Пожилые бояре кряхтели и топтались на месте, путаясь в полах новых кафтанов, а молодые офицеры в зеленых мундирах лихо кружили дам, так что их юбки взлетали, открывая кружевные чулки.

Посреди этого шума и гама вдруг все стихло. В зал вошел он — сам государь Петр Алексеевич. Я узнал его сразу, хоть и видел впервые. Он был огромного роста, плечистый, и от него исходила такая сила, что, казалось, даже свечи замигали ярче. На нем был простой темно-зеленый мундир без всяких украшений, но он казался мне царем даже не в этой одежде, а по той уверенности, с какой он смотрел на всех. Он прошел через зал, кивая знакомым, и вдруг остановился возле нас. Государь потрепал меня по голове и, обращаясь к моему отцу, сказал густым голосом: «Добре, что сына привел. Пусть учится, сие есть школа жизни». Я чуть не задохнулся от гордости.

Отец рассказывал мне, что государь сам сочинил указ об ассамблеях и сам следит за порядком. В этих собраниях вольностей нет: никто не пьет допьяна, как бывало прежде на пирах, и не затевает ссор. Главное здесь — научиться быть на людях, вести беседу, танцевать, знать, как обращаться с дамой. Это не просто веселье, а наука, как быть европейцем. Сначала старые бояре роптали, говорили, что это бесовское наваждение, что неприлично дочерям и женам сидеть с мужчинами в одном зале. Но царь был суров: кто не ходит на ассамблеи, тот платит огромный штраф. И постепенно все привыкли. Даже самые упрямые старики поняли, что новой России без новых нравов не бывать.

В перерыве между танцами я подошел к столу, на котором стояли диковинные яства. Чего там только не было! Заморские устрицы, маринованные лимоны, копченые угри и невиданная птица — индейка, которую сам государь привез из дальних стран. Рядом на подносах возвышались горки засахаренных фруктов и маленькие пирожные. Больше всего мне понравился горячий шоколад, который подавали в крошечных фарфоровых чашечках. Он был густой, горьковатый и пенистый, не чета нашему сбитню.

Когда я отошел от стола, то увидел, как двое молодых людей шепчутся в углу, развернув чертеж. Один из них, видимо, корабельный мастер, чертил пальцем линии и что-то доказывал другому, а тот кивал и подносил ко рту трубку с длинным чубуком. Это было удивительно: здесь, на танцах, люди не только веселились, но и думали о деле, о пользе для государства.

В полночь, когда отец сказал, что пора возвращаться, я чуть не расплакался. Мне хотелось стоять в углу еще и еще, смотреть, как кружатся пары, как летают по залу дамы, как вздыхают старики, вспоминая старые времена. Выходя на улицу, я оглянулся. Огромные окна дворца горели теплым светом, оттуда доносилась музыка, смех, звон шпор — все это сливалось в единый гул, похожий на дыхание великана. Я понял, что оказался свидетелем того, как рождается новый мир. Этот мир был странным, непривычным, но отчего-то он казался мне по-настоящему прекрасным. Наверное, потому что его строил человек, который не боялся быть первым во всем — и в науке, и в войне, и даже в танцах.