Сочинение Периодизация русской литературы XVIII в

Если бы мы с вами, читая старые книги, могли перенестись на триста лет назад, в начало восемнадцатого века, мы бы, наверное, очень удивились. Русская литература тогда была совсем другой. Она была похожа на глубокий сон, из которого её нужно было разбудить. И этим будильником стала эпоха Петра Первого. Представьте себе: вместо привычных нам романов и стихов – тяжелые церковные книги, жития святых, поучения. Читать их было трудно, и говорили они о вещах далеких от обычной жизни. Но Петр Великий, прорубив окно в Европу, впустил в Россию ветер перемен. Вместе с новыми кораблями, заводами и мундирами в страну пришли новые мысли, новые слова и, главное, новое отношение к человеку. Литература вдруг поняла, что она должна не только славить Бога, но и служить государству, просвещать умы и воспевать дела человеческие. Именно тогда, в начале XVIII века, и началась наша великая русская литература, которую мы теперь знаем и любим. Это было время ее первого, робкого, но очень важного шага.

Весь XVIII век в литературе делят на несколько больших этапов, словно на главы в интересной книге. И первая глава – это время Петра и его наследников, примерно с 1700 по 1730-е годы. Это время называют «литературой Петровского времени». Тогда было не до красивостей. Главным было научиться говорить о важном: о пользе науки, о мощи российского флота, о том, как хорошо быть образованным, а не невеждой. Писатели того времени были как бы «государственными служащими». Они писали оды в честь побед, сочиняли пьесы для первого русского театра, которые должны были воспитывать преданных граждан. Самым ярким человеком той эпохи был, пожалуй, Михаил Васильевич Ломоносов, хотя его главные труды пришлись чуть позже. Но именно он, словно богатырь, поднял на свои плечи всю русскую словесность. Он соединил строгие правила науки с вдохновением поэта. Его оды гремели, как артиллерийские залпы, поражая воображение читателей мощью образов. Ломоносов доказал, что русский язык может звучать так же красиво и торжественно, как латынь или французский. Но вместе с тем, это была еще очень сложная, «высокая» поэзия, понятная не каждому.

Вторая глава – это время классицизма, примерно с 1740-х до 1760-х годов. Если кратко, то классицизм – это такое направление, которое говорило: «В искусстве должен быть строгий порядок, как в армии». Писатели должны были следовать правилам: делить жанры на «высокие» (ода, трагедия) и «низкие» (комедия, басня), соблюдать три единства в пьесах, а главное – воспевать разум и государство, а не чувства одного человека. В этом мире было всё понятно: добро всегда побеждало зло, герои были идеальными, а злодеи – отъявленными. Самым главным автором здесь стал Александр Петрович Сумароков. Его называли «отцом русского театра». Он написал много трагедий о любви и долге, где герои страдали, делали выбор между чувством и обязанностью. Но, если честно, читать их сегодня немножко скучно. Уж слишком они похожи друг на друга, слишком правильные. Человек там не живой, а как бы «сделанный» по чертежу. Но именно классицизм приучил русских читателей к порядку, научил их видеть красоту в стройности и логике.

Но вот наступает третья, самая интересная глава – время Екатерины Второй, 1760–1790-е годы. Золотой век русского дворянства. И литература вдруг начинает меняться. Строгие рамки классицизма становятся тесными. Появляются писатели, которые начинают сомневаться: а всё ли в мире решает разум? А что же делать с человеческим сердцем, с его радостями, печалями, причудами? Самым главным героем этой эпохи стал Гаврила Романович Державин. Он – гром и молния русской поэзии. Державин был первым, кто осмелился нарушить правила. Он писал оды не только царям, но и... своим обедам, своей жене, даже о смерти простого вельможи. Он смешивал высокие слова с простыми, бытовыми, его стихи звучали то как колокол, то как веселая плясовая. В оде «Фелица» он так ловко похвалил Екатерину, что она даже прослезилась, но при этом так же ловко посмеялся над придворными, что они покраснели. Державин показал: поэзия – это не только служба, это личное дело каждого талантливого человека. А рядом с ним творил Денис Иванович Фонвизин, который взял в руки не перо, а скальпель. В своих комедиях «Недоросль» и «Бригадир» он высмеял невежество, жестокость и лень дворянства. Он не писал правильных героев. Его Митрофанушка стал именем нарицательным, а Простакова – символом дикой, невежественной власти. Это был настоящий прорыв: литература начала говорить правду о своей же стране, показывать не приукрашенную жизнь.

И, наконец, финал века – 1790-е годы, когда на смену громогласному Державину и острому Фонвизину приходит тихий, мечтательный Николай Михайлович Карамзин. Время классицизма уходит безвозвратно. Наступает время чувств – сентиментализм. Карамзин написал удивительную повесть «Бедная Лиза», которую прочла вся Россия. Там не было генералов, царей и громких битв. Там была история простой крестьянской девушки Лизы, которая полюбила дворянина и была им обманута. Она утопилась в пруду. И вся Россия рыдала над этой историей! Почему? Потому что Карамзин впервые доказал: «и крестьянки любить умеют». Он показал, что ценность человека не в его положении, не в его звании, а в его способности чувствовать, любить, страдать. Он начал писать очень простым, близким к разговорному языком, без тяжелых церковнославянских слов. Карамзин открыл дверь в новый, девятнадцатый век, где самым главным станет «живая душа» человека.

Вот так, шаг за шагом, от тяжелой оды Ломоносова до слезливой повести Карамзина, прошел весь XVIII век. Это было время, когда русская литература училась ходить. Сначала она шла на цыпочках, строго выполняя правила. Потом зашагала широко и смело с Державиным. А под конец забежала вперед, подарив нам первых живых, не идеальных, но понятных и близких героев. И если бы не этот суровый, но такой важный век, мы бы никогда не получили ни Пушкина, ни Толстого, ни Достоевского. Ведь именно тогда, в XVIII столетии, литература перестала быть просто служанкой государства и стала голосом самого человека. И в этом её великое значение.