Сочинение Парад 7 ноября 1941 года в городе Куйбышеве

В то утро мороз был небывалый. Воздух звенел так, что казалось, будто стеклянные иголочки вонзаются в щеки. Город Куйбышев, который до войны назывался Самарой, а потом снова стал Самарой, проснулся не от гудков заводов, а от гула. Гул стоял не самолетный, не танковый, а людской. Казалось, весь город шел на площадь. Тысячи ног, тысячи сердец, тысячи дыханий сливались в одно огромное дыхание. Мне рассказывал об этом параде мой прадед, который был тогда мальчишкой, но запомнил каждую секунду так, будто это было вчера. Он говорил: «Страшно не было. Было торжественно. Мы знали, что на западе бомбят Москву, но здесь, в Куйбышеве, мы стояли стеной».

Вся площадь Куйбышева — а она огромная, одна из самых больших в мире — была забита народом. Но не было той обычной суеты, которая бывает на праздниках. Люди стояли плотно друг к другу, плечом к плечу. Было холодно, ноги мерзли, но никто не прыгал, не хлопал в ладоши, чтобы согреться. Все застыли в напряженном молчании. И вот на трибуне появились командиры. Среди них был Климент Ворошилов, который принимал парад. Прадед говорил, что когда заиграл оркестр, по спине побежали мурашки. Это была не просто музыка, это был вызов. Вызов врагу, который стоял в двух шагах от Москвы, а слушал он этот марш в Куйбышеве.

Самое удивительное началось потом. По брусчатке пошли пехотинцы. Они шли не так красиво, как на обычных парадах. Солдаты были уставшие, лица обветренные, шинели — серые, не новые. Но шаг у них был тяжелый и уверенный. Это был шаг людей, которые завтра утром сядут в эшелоны и поедут на фронт. А некоторые, говорят, уходили прямо с парада на вокзал. Они еще держали в руках винтовки, а по бокам у них висели вещевые мешки. И вот эти солдаты шли, а народ плакал. Не рыдал, нет. Слезы просто катились по замерзшим лицам, и никто их не вытирал. Потому что это были слезы гордости. Гордости за то, что страна не сдалась, что город стоит, что техника есть и что враг будет разбит.

А потом показалась техника. Это было зрелище, от которого захватывало дух. Танки Т-34 — такие зеленые, квадратные, с длинными пушками. Они ревели моторами, и гул этот отдавался в груди. За танками шли броневики, грузовики с зенитными установками. Прадед говорил, что когда проезжали «катюши» — их тогда еще называли реактивными минометами, — народ ахнул. Это было секретное оружие, и его впервые показали так открыто. Все понимали: раз показывают, значит, есть чем бить фашиста. Над головами пролетели самолеты. Тяжелые бомбардировщики. Они летели так низко, что, казалось, можно разглядеть лица летчиков. И все — и солдаты, и дети, и старики — подняли головы вверх. Врага тогда в небе не было, но все смотрели так, будто провожали своих сыновей в последний полет.

Этот парад был не просто военным смотром. Это была демонстрация силы. Весь мир тогда смотрел на Куйбышев. Английские и американские журналисты стояли на специальных местах и щелкали фотоаппаратами. Им надо было написать в свои газеты: «Россия не сломлена». И они это написали. Потому что увидели своими глазами: в то время когда немцы рвались к Кремлю, в глубоком тылу, в городе на Волге, страна показывала свои самые новые танки, самые лучшие самолеты и самых стойких солдат. Это был удар по мифу о непобедимости нацистов. И это была присяга на верность. Не словом, а делом.

Но самое сильное впечатление, по рассказам прадеда, было не на площади во время парада, а потом, вечером. Когда парад закончился и народ начал расходиться, никто не смеялся, не праздновал. Люди шли домой молчаливые, но с каким-то новым, просветленным лицом. Дома, в коммуналках, женщины разжигали печки, грели картошку. И за ужином не говорили о войне. Говорили о том, какой могучий танк проехал и как летчики летели клином. Дети засыпали под гул заводских цехов, которые работали в три смены. А в небе над городом висела луна, большая и холодная, и казалось, что она освещает путь на запад. Туда, где решалась судьба всей земли.

Прошли годы. Сейчас на той же площади в Самаре стоит памятник, и каждый год 7 ноября проходят марши. Но тот парад, ноябрьский, сорок первого года, остался в памяти навсегда. Я часто думаю: как они это выдержали? Как они могли, зная, что на фронте каждый день гибнут тысячи, выйти на площадь и улыбаться? Наверное, это и есть то самое «русское чудо», о котором потом писали историки. Это была вера. Вера в то, что мы сильнее. Что железо не сломит человеческий дух. И когда я иду по той самой брусчатке, я слышу не шум машин, а тяжелую поступь солдат, которые шли в бессмертие. И мне становится тепло, даже в самый сильный мороз. Потому что я знаю: пока мы помним этот парад, пока в наших сердцах живет тот самый ноябрьский холод и тот самый огонь, нас никто не победит.