Сочинение Один образ из пьесы «Вишневый сад»

Весна. Воздух в старой усадьбе напоен тонким, едва уловимым ароматом цветущих вишен. Скоро здесь всё изменится: приедут новые хозяева, застучат топоры. Но пока сад стоит, как бело-розовое облако, окутавшее дом, и кажется, что так будет всегда. Среди всех образов этой пронзительной пьесы Чехова меня больше всего затронул не человек и даже не сам сад, а нечто, казалось бы, незначительное – старый книжный шкаф.

Он стоит в детской, той самой комнате, где выросли Раневская и Гаев. Шкафу сто лет, как с гордостью, смешанной с нелепой пафосностью, говорит Гаев в своей знаменитой речи. «Дорогой, многоуважаемый шкаф!» – обращается к нему взрослый мужчина, словно к живому существу. И в этой странности есть глубокая правда. Для меня этот шкаф – не просто мебель. Это молчаливый хранитель времени, свидетель целой эпохи, которая безвозвратно уходит вместе со скрипом его полированных дверей.

Представьте его: массивный, темного дуба, с резными фигурками и тяжелыми полками. Он помнит, вероятно, еще их прадеда, который его заказал. Он видел, как маленькая Аня, нынешняя хозяйка, делала первые шаги, держась за его резные ножки. Он слышал детский смех, тихие разговоры гувернанток, строгие наставления учителей. В его глубинах, пахнущих старым переплетом и пылью, лежали книги, которые формировали умы и души нескольких поколений этой семьи. Это был не просто предмет обстановки; это был символ усадебной культуры, основанной на знании, преемственности, памяти.

И вот теперь этот столетний страж оказывается в центре абсурдного и грустного противостояния. С одной стороны – Гаев с его наигранным, театральным поклонением перед шкафом как перед «иконой» прошлого. Его речь смешна, потому что она пуста. Он чтит шкаф как вещь, как символ своего дворянского происхождения, но не чтит того, что этот шкаф олицетворяет: знаний, труда, ответственности. Он готов прославлять его, но не готов спасти дом, который является для шкафа единственным смыслом существования.

С другой стороны – вечный делец Лопахин, для которого шкаф – всего лишь «мебель». «Мебель пусть продадут с аукциона, и дело с концом», – говорит он практично. Он не видит в этих резных фигурках души, не слышит в скрипе петель голосов прошлого. Для него ценность имеет только земля, которую можно разделить на участки и сдать в аренду. Шкаф для Лопахина – анахронизм, бесполезная громоздкая вещь, мешающая новому, деловому порядку. В его мире нет места для «многоуважаемых» шкафов.

А между этими двумя крайностями – сам шкаф. Немой и вечный. Он – сама память, которую одни превращают в пустой ритуал, а другие готовы выбросить на свалку как хлам. В его молчании – укор и тем, и другим. Гаеву он как будто говорит: «Ты восхваляешь меня, но разве ты прочел все книги, что я хранил? Разве ты продолжил дело тех, кто меня создал?» А Лопахину: «Ты строишь новую жизнь, но на чем она будет основана, если ты с таким пренебрежением отбрасываешь всю мудрость и красоту прошлого?»

Мне кажется, именно в образе шкафа Чехов показывает трагедию непонимания. Прошлое не должно быть ни фетишем, как для Гаева, ни помехой, как для Лопахина. Оно должно быть фундаментом. Но чтобы использовать его как фундамент, его нужно знать, уважать и осмыслять. Герои же «Вишневого сада» этого делать не умеют. Они либо витают в призрачных воспоминаниях, как Раневская, либо смотрят только вперед, отряхивая прах старого мира с своих сапог, как Лопахин.

В финале пьесы, когда дом заперт и все уехали, в тишину вдруг раздается глухой стук топора. Рубить начали. Но что останется от этого мира? Столетний шкаф, скорее всего, продадут какому-нибудь купцу или выбросят. Его история, его память умрут вместе с ним. И это, пожалуй, страшнее, чем вырубка сада. Деревья могут вырасти снова, а вот разорванная связь времен, утраченная память, воплощенная в таких вот немых свидетелях, – не восстанавливается.

Образ книжного шкафа заставляет задуматься о том, что мы оставляем после себя и что бережем из того, что оставили нам предки. Это не вопрос сохранения старых вещей в музеях. Это вопрос внутреннего отношения. У каждого из нас есть свой «книжный шкаф» – это может быть семейная история, альбом с фотографиями, бабушкины рассказы, любимая книга, переходящая от родителей к детям. Это то, что делает нас не просто людьми, а частью чего-то большего – рода, культуры, традиции.

Герои «Вишневого сада» потеряли ключ к своему шкафу. Они забыли, что внутри. А когда забываешь, что хранится в твоей памяти, она становится бесполезным грузом, от которого в итоге так легко избавиться. Лопахин, покупая имение, кричит: «Я купил!» Но купил он лишь землю и кирпичи. Душу этого места, его историю, воплощенную в том самом шкафе, он купить не может, потому что не видит в ней ценности. И в этом его страшная духовная бедность, несмотря на все богатство.

Когда я закрываю книгу с текстом пьесы, перед глазами стоит не столько вишневый сад в цвету, сколько полутемная детская комната и силуэт старого шкафа в углу. Он стоит и ждет. Ждет, что вот-вот откроется дверь, войдет кто-то, возьмет с полки томик Пушкина или Гоголя, сядет у окна и начнет читать, и жизнь продолжится. Но дверь не открывается. Снаружи уже звучит топор. И в его молчаливом ожидании – вся грусть уходящего мира, который не смог сохранить себя, потому что разучился ценить свои же собственные сокровища. Не вишневый сад, а именно этот немой страж библиотеки становится для меня самым печальным и пронзительным образом пьесы, напоминанием о том, как хрупка память и как легко, под аплодисменты прогрессу, можно потерять самое главное.