Сочинение Один день из жизни советского человека в 1920-е годы

Утро начинается не с солнца, а с холода. За ночь печка в нашей комнатушке, которую мы называем «угол», успевает остыть, и стекла покрываются причудливыми морозными узорами. Мама уже на ногах. Она раздувает самовар, и его медное нутро начинает тихо напевать свою утреннюю песню. В комнате пахнет хлебом — вчерашним, черствым, но все равно самым вкусным на свете. Я натягиваю на себя все, что есть: старую гимнастерку отца, подшитые валенки, которые намного больше моей ноги. Одеяло — единственное теплое место — покидать не хочется, но мама строгим голосом напоминает, что в школу опаздывать нельзя. «У нас теперь власть рабочих, Коля, — говорит она, — учись, человеком станешь».

Это город 1924 года. Называется он Симбирск, хотя в газетах уже пишут «Ульяновск». Наш дом — старый купеческий особняк, который разделили на множество коммунальных ячеек. Раньше здесь жил один богатей, а теперь — двадцать семь человек. В коридоре уже слышны голоса: сосед дядя Петя, железнодорожник, ругается с бухгалтершей из «Потребкооперации» из-за того, что кто-то вылил помои мимо ведра. Жизнь кипит, тесно, шумно, но мама говорит: «Раньше мы в подвалах жили, а теперь у нас своя комната и окно на солнечную сторону. Это ли не счастье?».

Я выхожу на улицу. Воздух морозный, колкий. Улицы еще не чищены, снег лежит неровными сугробами, но посреди дороги уже протоптана черная тропинка. По булыжной мостовой тарахтит грузовик — полуторка. Из кузова торчат лопаты и красные флаги. На углу стоит агитационный плакат: красноармеец в буденовке указывает пальцем вперед, а внизу подпись: «Ты записался добровольцем?». Я еще мал, чтобы воевать, мне тринадцать, но в груди от этой картинки что-то загорается гордостью.

В школу мы бежим гурьбой. Наш класс — это бывшая гостиная купеческого дома. Высокие лестницы, лепнина на потолке, но парты — простые, сколоченные из досок. Учительница, Марья Ивановна, молодая, с короткой стрижкой «под мальчика» и в кожаном ремешке на платье — комсомолка. Она учит нас не только грамоте, но и новым правилам жизни. Сегодня она пишет на доске мелом: «Кто не работает, тот не ест». Мы переписываем это в тетради. У меня вместо тетради — сшитые листки из старых бухгалтерских книг, которые отец принес с завода. На перемене мы играем в «красных и белых». Все хотят быть красными, но я сегодня согласился быть «белым офицером» ради игры, и меня быстро «победили» и забросали снежками.

Самое вкусное в этот день случается в столовой. Нам выдают паек: тарелку жидкой пшенной каши и кусочек черного хлеба. Хлеб пахнет мякиной, он тяжелый и влажный, но я кладу его за щеку и сосу, продлевая удовольствие. Рядом со мной сидит Витька, у него отца нет — погиб на колчаковском фронте. Он отламывает половину своей пайки и молча сует мне. Я отказываюсь, но он упрямо смотрит в стену. «Ешь, — шепчет он, — у меня дома еще картошка есть». Мы — товарищи. Это слово теперь имеет особый вес.

После обеда у нас «политчас» и хоровое пение. Мы разучиваем «Смело, товарищи, в ногу». Мы поем громко, стараясь перекричать друг друга. Марья Ивановна играет на старой гитаре (пианино из гостиной увезли «на нужды республики»). Песня бодрит, и даже мороз за окном кажется не таким злым. Потом мы обклеиваем стенгазету. Я рисую углем портрет Ильича. У меня получается криво, но все хвалят, потому что главное — идейное содержание, а не художество.

Ближе к вечеру я иду на окраину, туда, где стоит наш огород. Хотя городской, но земли двести метров мы обрабатываем сами. Мама сажает картошку и турнепс. Зимой там пусто, но я смотрю на сугробы и мечтаю, как весной мы снова вскопаем землю. Дорога домой проходит мимо базара. Там шумно, стоят мешочники и нэпманы. Нэпман — это человек в фетровой шляпе и с сапогами гармошкой. Он продает белые булки и сахар. Сахар! Это роскошь. Я смотрю на него, и в горле встает комок. Отец говорит, что нэп — это временно, что капитализм отступает. Но мне очень хочется попробовать этот белый, сладкий, как снег, кусок.

Дома нас ждет ужин. Мама варит «затируху» — похлебку из муки и воды, сдобренную луком. Мы едим молча. Отец приходит с завода, он работает токарем. У него черные руки с металлической пылью, въевшейся в кожу. Он рассказывает, что запускают новую линию, что план выполнен на сто десять процентов. Он усталый, но глаза у него светятся. «Вот увидишь, Коля, — говорит он, глядя не на меня, а куда-то сквозь стену, — построим социализм. Дороги проведем, электричество дадут в каждый дом. Ленин нам завещал».

Перед сном я достаю книжку. Это роман Фенимора Купера про индейцев. Книга старая, с оторванной обложкой, но читать интересно. Мама сидит рядом и штопает мои портянки при свете керосинки. Электричество в нашем районе дают по часам, с семи до одиннадцати. Лампочка Ильича под потолком мигает, желтая, тусклая, но она есть.

Я ложусь спать, но долго не могу уснуть. Слышно, как за стеной соседка поет частушки под балалайку, как где-то далеко лают собаки. В щели окон дует. Я думаю о том, что завтра будет новый день. Может быть, снова холодно и голодно. Может, в классе будут ругать за плохой почерк. Но еще я думаю о том, что мы строим новый мир. Мы — советские люди. Мы — первые. Это трудно, это больно, это холодно. Но это наша жизнь, и другой у нас нет. Я засыпаю под мерный храп отца и тихий шелест маминой иглы. Завтра я снова выйду на мороз, сяду за парту, буду петь про «смело, товарищи, в ногу» и верить, что однажды на белом свете вместо хлеба с мякиной у нас будет сахар и что однажды мы обязательно догоним и перегоним Америку.