Сочинение Образ Петра Первого в поэме «Медный всадник»

Набережная Невы в промозглый осенний вечер. Ветер срывает с волн белые гривы, бросает их на гранитные парапеты и уносит в серую мглу. Где-то там, во тьме и сырости, высится на вздыбленном коне фигура, отлитая из бронзы, но навсегда ставшая в нашем сознании «Медным всадником». Он – Петр. Не человек, а идея, застывшая в металле, символ. И вглядываясь в этот величественный и страшный образ, созданный гением Пушкина, я пытаюсь понять: кто же он, царь-преобразователь, в этой поэме? Создатель или тиран? Отец Отечества или «грозный царь», равнодушный к судьбе маленького человека?

Поэма начинается не с памятника, а с живого Петра. Мы видим его на пустынном берегу дикой, болотистой реки, среди «скудной» природы и «убогой» избушки чухонца. Он стоит, «исполнен великих дум», и смотрит вдаль. В этот момент он – мечтатель, гениальный архитектор, мыслящий континентами и веками. Он видит не топь, а будущую «красу и диво» – столицу, твердыню, окно в Европу. Это образ творца, почти божественного провидца. Пушкин, наш любимый поэт, восхищается этим полетом мысли: «Красуйся, град Петров, и стой неколебимо, как Россия». Здесь Петр – олицетворение прогресса, мощи, дерзновенного разума, победившего хаос природы. Его воля становится законом для стихий, он велит реке покориться, лесам – отступить, болотам – исчезнуть. И возникает город удивительной, строгой и холодной красоты.

Но уже в этом вступлении слышны тревожные ноты. Город встал «назло надменному соседу» – Швеции, а значит, на крови и костях. Он построен «под морем» – то есть в неестественном, отвоеванном у стихии месте. Сама природа как будто лишь временно смирилась, затаив свою древнюю мощь. И вот из этого живого, мыслящего царя-строителя он превращается в памятник. «Медный всадник» – это уже не человек, а символ той самой государственной, неумолимой воли, воплощенной в металле. Он величественен и страшен. Вздыбленный конь, протянутая рука, застывший в вечности скачок. Он – дух империи, которая будет стоять, невзирая ни на что.

И тут на сцену выходит «маленький человек» – Евгений. Не герой, не вельможа, а бедный чиновник, который мечтает о простом человеческом счастьье: скромной жизни, любимой девушке Параше, семье. Его мир – не великие державы, а уютный домик на окраине, у самого залива. И этот человеческий, хрупкий мир оказывается прямо на пути столкновения двух сил: неукротимой природной стихии и такой же неукротимой государственной воли, олицетворенной Петром.

Начинается наводнение. Здесь Нева, та самая, которую Петр покорил и втиснул в гранитные берега, восстает. Она мстит. Она снова становится дикой, могучей и безжалостной силой. В этом бунте стихии есть что-то справедливое: природа напоминает человеку, что его могущество – иллюзия. Евгений, спасаясь от воды, забирается на мраморного льва у одного из роскошных домов и сидит спиной к тому, кто «уздой железной Россию поднял на дыбы». Он не смотрит на памятник. Его мысли там, где волны, наверное, уже смыли домик его Параши. В этот момент он – просто человек, столкнувшийся с абсолютным ужасом и горем.

А что же «кумир на бронзовом коне»? Он неподвижен. Он стоит спиной к Евгению, лицом к буре, и его каменный взгляд устремлен вдаль. Он по-прежнему смотрит через века, его воля непоколебима. Но это уже не восхищает. Это пугает. Потому что в его величии нет места для жалости к Евгению. Город, его творение, страдает, гибнут люди, но идея империи, символом которой он стал, выше этих временных жертв. Пушкин описывает его во время наводнения с леденящим душой спокойствием: «И, обращен к нему спиною, в неколебимой вышине, над возмущенною Невою стоит с простертою рукою кумир на бронзовом коне». Эта «неколебимая вышиня» – страшна. Она означает полное равнодушие к человеческим страданиям.

Евгений теряет всё. Его невеста, его мечта, его будущее – поглощены водами Невы. Его рассудок не выдерживает этого удара. И вот, став безумным бродягой, он снова оказывается на Сенатской площади. Теперь он видит не основателя города, а своего главного врага. В его воспаленном сознании происходит страшное прозрение: виновник его горя – не слепая стихия, а тот, кто построил этот город здесь, «под морем». Чей высокий замысел обрек тысячи таких, как он, на постоянную угрозу. Медный Всадник превращается для него в «горделивого истукана», «властелина судьбы».

И тогда происходит немыслимое: маленький, обезумевший человек бросает вызов самому символу имперской власти. Он грозит ему: «Ужо тебе!..» В этот миг в нем просыпается не личная злоба, а что-то большее – бунт человеческой личности против бездушной государственной машины. И – о чудо! – идол оживает. Он сходит с постамента и начинает преследовать Евгения по ночным улицам Петербурга. Это погоня идеи за человеком, истории – за частной судьбой. Это наказание за дерзость, за попытку усомниться в величии замысла. Евгений обречен. Его бунт бессмыслен и страшен. Он кончает свои дни жалко, на пороге разрушенного домика Параши, затоптанный невидимой мощью, исходящей от «грозного царя».

Так кем же предстает перед нами Пушкинский Петр? Это сложный, двойственный образ. С одной стороны, он – гений, творец, поднявший Россию, построивший чудо-град. Им нельзя не восхищаться. Его воля – сила созидательная. Пушкин любит Петербург, этот «полнощных стран красу и диво», и в этой любви – признание правоты Петра-преобразователя.

Но с другой стороны, в поэме звучит глубокая и скорбная мысль о цене этого величия. Прогресс, победа над природой, мощь государства куплены слишком дорого – ценой простого человеческого счастья. Медный Всадник прекрасен и величественен, но он холоден и жесток. Он думал о судьбах народов, но забыл о конкретном человеке. Образ Петра в поэме – это воплощение самой идеи исторической необходимости, которая безжалостно движется вперед, не оглядываясь на тех, кто оказался под копытами ее бронзового коня.

В этом и есть главная трагедия, показанная Пушкиным. Нет правых и виноватых. Есть великая, но безжалостная историческая воля (Петр) и есть право маленького человека на счастье (Евгений). Они не могут сосуществовать в мире. Столкновение неизбежно, и оно всегда кончается гибелью слабого. Пушкин не осуждает Петра, но и не оправдывает его. Он показывает нам эту страшную и вечную коллизию во всей ее неприкрытой правде.

Поэма заканчивается так же, как и начиналась, – видом неподвижного Всадника и вечного течения Невы. Бунт подавлен, Евгений мертв, жизнь города идет своим чередом. «Медный всадник» по-прежнему стоит на своем месте, «в неколебимой вышине». Он победил. Но после истории Евгения мы уже не можем смотреть на этот памятник с прежним, чистым восхищением. В его величии мы видим отсвет трагедии, в его мощи – тень человеческого страдания. Пушкин оставляет нас с этой неразрешимой думой о цене прогресса и с вечным, как шум невской волны, вопросом: что важнее – величие империи или слеза одного человека? Ответа нет. Есть только бронзовый всадник, застывший в своем стремительном и невозможном скачке сквозь время, и память о том безумце, который осмелился ему пригрозить.