Сочинение Настя обиделась на Наташу

Как сейчас помню этот день. Солнце светило как-то особенно ярко, пробиваясь сквозь кружевные занавески, и на столе в столовой лежали горячие, только что испечённые мамой пирожки с яблоками. Пахло корицей и детством. Мы с Наташкой сидели напротив друг друга, болтали ногами под партой (мы уже в пятом классе, но привычка осталась) и строили планы на выходные. Договорились пойти в парк, покормить уток, а потом — самое главное — посмотреть новый фильм про супергероев. Всё было как всегда: мы смеялись, перебивали друг друга, и я чувствовала себя абсолютно счастливой. Наташка — моя лучшая подруга с первого класса. Мы знаем друг о друге всё: у кого какая оценка по контрольной, кто в кого влюблён, и что снится по ночам. Я доверяла ей, как себе.

Но потом на большой перемене случилось то, что разбило наш маленький хрустальный мир вдребезги. В наш класс пришла новенькая девочка, Катя. Она была из другой школы, носила модные джинсы и умела делать странный фокус — щёлкать пальцами так, что из них вылетала искра. Все сразу сбежались к ней. И Наташка тоже. Я сначала не придала этому значения. Ну, подумаешь, новенькая — интересно же. Но потом я подошла к их кружку и услышала свой смех. Вернее, не свой, а то, как Наташа пересказывала Кате историю про то, как я на уроке физкультуры споткнулась на ровном месте и упала лицом в лужу. Она рассказывала это с таким увлечением, с такими смешными интонациями, что Катя заливалась хохотом. А я стояла за их спинами и чувствовала, как мои щёки наливаются краской, а к горлу подкатывает горький ком.

— Наташ, зачем ты это рассказываешь? — тихо спросила я, когда она обернулась.

Она посмотрела на меня так, будто впервые видела. Удивлённо, без капли сожаления.

— А что такого? Это же смешно! Мы же свои, — отмахнулась она. — Катя, представляешь, она ещё и вскрикнула, как маленькая!

Они засмеялись снова. Катя посмотрела на меня с любопытством, как на диковинного зверька. В этот момент я почувствовала себя не подругой, а клоуном, которого выставили на потеху ради одной минуты чужого внимания. Я развернулась и ушла. Мамины пирожки остались лежать нетронутыми на парте, и мне казалось, что их сладкий запах превратился в этот миг в горькую полынь.

Обида — это странное чувство. Она не приходит сразу, как удар молнии. Она накатывает волнами. Сначала ты просто молчишь, дуешься, ждёшь, что тебя сейчас обнимут и скажут: «Прости, я пошутила, ты самая лучшая». Но Наташка не подходила. На следующий день она сидела с Катей, и они переписывались в телефоне, хихикая. Я сделала вид, что мне всё равно. Я гордо выпрямила спину и демонстративно читала книжку на уроке, хотя буквы прыгали перед глазами. Дома я забралась под одеяло и долго смотрела в потолок. Я вспоминала, как мы с Наташкой собирали гербарий, как она делилась со мной последней шоколадкой, как мы тайком на уроках рисовали дурацкие рожицы в тетрадях. Куда это всё делось? Неужели наши дружба, которую мы строили четыре года, рассыпалась из-за одной глупой шутки?

Мама заметила, что я хожу сама не своя. Она спросила, что случилось, и я выпалила всё. Про уток, про пирожки, про новенькую и про предательский смех. Мама вздохнула, погладила меня по голове и сказала простую вещь: «Люди иногда ошибаются, дочка. Даже лучшие друзья. Важно не то, что они сказали, а то, что они сделают потом. Захочет ли Наташа вернуть тебя? Сделает ли она первый шаг?» Эти слова застряли у меня в голове. Я ждала этого шага. Я ждала его целую неделю.

Мы почти не разговаривали. Перемена стала моим личным адом. Я видела, как Наташка иногда косится в мою сторону, но каждый раз отводит взгляд. Катя уже освоилась, и вокруг неё образовался свой кружок. А я оказалась в одиночестве. Однажды, на физкультуре, мы играли в вышибалы. Я так сильно разозлилась на мяч, который не могла поймать, что чуть не заплакала. И тут я услышала её голос. Она подбежала ко мне, запыхавшаяся, и сунула мне в руку мятую записку. Там корявым, торопливым почерком (мы обе пишем некрасиво, когда волнуемся) было написано всего три слова: «Я дура. Прости».

Я подняла глаза. Наташа стояла и кусала губу. Она выглядела такой растерянной и несчастной, что вся моя обида в один миг превратилась в лёгкую грусть. Я вспомнила слова мамы. Про то, что дружба — это не всегда праздник. Это умение прощать и просить прощение. Это когда ты говоришь: «Мне было больно», а тебя слышат. Я подошла к ней. Мы обе молчали, глядя друг на друга. Потом я молча взяла её за руку. И этого было достаточно. Солнце снова пробилось сквозь облака, хотя на улице была самая обычная осень. Мы пошли на скамейку, достали свои бутерброды (мои, с колбасой, которые я не съела за обедом), и начали есть. А потом я рассказала ей про новую книжку, а она — про то, что в кинотеатре теперь покажут не тот фильм, а другой. И мы засмеялись. Снова вместе. Как раньше. И в этом смехе уже не было обиды, а была только наша прежняя, чуть потрескавшаяся, но оттого ещё более дорогая дружба.