Сочинение на тему: новаторство Чехова-драматурга

Когда мы открываем томик пьес Антона Павловича Чехова и начинаем читать, нас охватывает странное чувство. Сначала кажется, что ничего особенного не происходит. Нет громких монологов, нет безумных страстей, герои не стреляются в финале и не произносят длинных тирад о смысле жизни. Они просто пьют чай, говорят о погоде, вспоминают прошлое, зевают, играют на гитаре. Но вдруг ты понимаешь: это и есть сама жизнь, схваченная в самый её обычный, будничный миг. В этом и заключалось величайшее новаторство Чехова-драматурга, который совершил настоящую революцию в театре, сломав все старые правила.

До Чехова в драматургии царили четкие законы, сформулированные ещё древними греками и доведенные до совершенства Шекспиром. Пьеса обязательно должна была иметь завязку, стремительное развитие действия, кульминацию и развязку. Зритель точно знал, кто герой, а кто злодей, и ждал финала, где добро победит зло или, в случае трагедии, герой погибнет красиво. В театре гремели пушки, герои разрывали на себе ворот рубашек, кричали, что они "тигры" и "львы". И вдруг приходит Чехов и говорит: "Послушайте, а ведь в жизни всё не так. Люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни".

Это был настоящий вызов. Первое, что сделал Чехов, — он убил внешний конфликт. В его пьесах, кажется, никто ни с кем не борется напрямую. Три сестры хотят уехать в Москву, но остаются в провинции. Дядя Ваня стреляет в профессора, но промахивается. Лопахин покупает вишневый сад, который Раневская пытается сохранить, но между ними нет вражды. Они просто живут, сталкиваясь с собственным бессилием, с течением времени, которое невозможно остановить. Вместо внешней борьбы Чехов ввел понятие внутреннего конфликта и конфликта между человеком и средой. Герои борются не друг с другом, а с пошлостью, которая их окружает, с собственной неспособностью что-то изменить, с уходящим временем.

Второе важнейшее открытие Чехова — это "подводное течение". Термин, придуманный Станиславским, навсегда связал имя драматурга с новой формой театра. Смотрите: герои говорят о погоде, о том, что "сегодня тепло", а зритель кожей чувствует, что за этими словами скрывается страх одиночества или сожаление о прошлом. Все самое важное происходит не в словах, а в паузах, в молчании, во взглядах, в случайно оброненной фразе. Помните, как Маша в "Трех сестрах" говорит: "У лукоморья дуб зеленый..."? Это просто строчка из Пушкина, но сколько боли и тоски слышится в ней! Чехов научил театр читать между строк. Он показал, что драма может быть там, где внешне ничего не происходит.

Чехов перевернул и представление о жанре. Он называл свои пьесы комедиями, хотя плакать над ними хочется гораздо чаще, чем смеяться. Это трагикомедия, где слезы и смех переплетены так же тесно, как в реальной жизни. "Вишневый сад" — это комедия о том, как рушится мир. Гаев смешон со своими бильярдными шарами, Епиходов нелеп, но за этим смехом — трагедия целого сословия, уходящей дворянской эпохи. Чехов показал, что в каждом смешном человеке есть что-то глубоко трогательное и печальное, а в каждом герое, вызывающем жалость, — доля вины. Его герои — не злые и не добрые. Они просто несчастные люди, которые живут не своей жизнью.

Ещё одно новшество — это образ коллективного героя. В классической драме всегда есть главный персонаж, вокруг которого всё вертится. У Чехова главным героем становится, по сути, сама атмосфера, сама среда. Нет "злодея", которого можно освистать. В "Трех сестрах" нет виноватых в том, что жизнь Прозоровых не сложилась. Есть только тоска, скука и время, которое идет. Это было невероятно трудно для актеров и режиссеров начала XX века, привыкших к четким ролям. Чехов заставил театр учиться изображать не события, а настроения. Он создал пьесы-настроения, лирические драмы, где главная движущая сила — это музыка жизни, её ритм и ее диссонансы.

И наконец, Чехов изменил отношение к финалу. Никакого торжества справедливости. "Дядя Ваня" заканчивается тем, что герои остаются жить дальше, еще на десять, на двадцать лет. "Три сестры" завершаются траурным маршем, но и обещанием: "Мы отдохнем!". Вишневый сад продан, все разъезжаются, слышен стук топора, но в финале — звук лопнувшей струны. Это не точка, это многоточие. Чехов учил нас тому, что жизнь не заканчивается вместе с занавесом. Она продолжается, и что будет дальше — неизвестно. Он не давал готовых ответов, он задавал вопросы.

В чем же сила новаторства Чехова? Она в его невероятной правде. Он увидел драму там, где её никто не замечал: в ежедневном умирании надежд, в мелких ссорах, в беззвучных криках души. Он научил театр быть максимально честным, простым и от этого — бесконечно сложным. Сегодня пьесы Чехова ставят во всем мире, потому что спустя сто лет мы всё так же пьем чай, говорим о пустяках и мечтаем о несбыточном. Чехов понял главное: жизнь — это и есть самое большое драматическое произведение, которое мы пишем каждый день. И в этом его бессмертное новаторство, которое навсегда изменило лицо мирового театра и литературы.