Сочинение Лопахин Ермолай Алексеевич

Он стоит в дверном проёме, этот странный человек — Ермолай Алексеевич Лопахин. Его лицо всегда озабочено, руки в движении, он словно пытается схватить время за хвост, но оно ускользает. Я смотрю на него со страницы пьесы Чехова и вижу не просто купца, не просто «хищного зверя», как говорят о нём другие, а человека, разрывающегося между двумя мирами. Лопахин — это не тёмное пятно на светлой скатерти старой дворянской жизни. Он — эта скатерть, которую грубо дёрнули, чтобы собрать объедки, но при этом он пытается сохранить на ней хоть какое-то чистое место.

В его судьбе есть что-то от горькой правды земли. Он вышел из той же грязи, из которой, по его собственным словам, появился на свет — «мужик мужиком». Его отец был крепостным, дед — тоже, и вся их жизнь проходила в тени того самого вишнёвого сада, который сейчас висит на волоске. И вот этот человек, который когда-то прислуживал за столом, теперь владеет капиталами, думает о железных дорогах, о будущем России. Но внутри он остался тем же мальчиком, который помнит каждую оплеуху и каждую унизительную минуту. Он не может забыть, как Раневская, будучи барышней, пожалела его, умыла в усадьбе. Эта сцена, словно заноза, сидит в его сердце: смесь благодарности, детской обиды и желания доказать, что он «не хуже». Он до сих пор носит в себе эту занозу, и она мешает ему быть по-настоящему свободным.

Самое удивительное в Лопахине — это его неуёмная энергия. Он не умеет сидеть сложа руки. Он всё время что-то рассчитывает, подсчитывает, предлагает. «Вишнёвый сад надо продать!» — кричит он, и в его голосе звучит не только жажда наживы, но и странная боль. Он видит красоту сада (она не чужда ему — он помнит его цветущим), но он понимает, что красота эта обречена. Как опытный врач, который ставит смертельный диагноз, он хочет сделать операцию, чтобы спасти хотя бы остальное. Его план с дачами кажется ему спасением — не для себя, не для Раневской, а для самой земли. Он искренне хочет, чтобы она приносила пользу, а не угасала в бесплодной красоте. Но он не понимает главного: для Раневской и Гаева вишнёвый сад — это не имущество, а душа. А душу не сдают в аренду под дачи.

Когда я читаю его главный монолог после покупки имения, мне становится не по себе. «Я купил!» — кричит он, топоча ногами. Кажется, вот он, момент его торжества. Мечта сбылась: сын крепостного стал хозяином. Но в этой радости слышится столько горечи! Он словно сам пугается того, что сделал. Он купил то, что любил больше всего на свете, то, что он не должен был, не имел права покупать. Он — свидетель и участник убийства красоты. И в этом его трагедия. Он не может быть просто злодеем. Он сам плачет вместе с Раневской, хотя и не показывает этого. Он пытается её утешить: «Не плачьте, барыня!». Но что он может дать ей взамен сада? Только деньги. А они не заменят ни утраченного детства, ни памяти, ни белых лепестков, падающих на голову.

Я часто думаю: а какова его роль во всей этой истории? Он — тот, кто рубит сплеча, кто строит новую жизнь на обломках старой. Он — человек нового времени, деловой и практичный. Но есть в нём что-то от старой сказки: он как Иван-дурак, который разбогател, но не стал счастливым. Его жизнь — это вечная спешка, вечный цейтнот. Он мечтает о «громадном доме», о том, чтобы всё было по-новому, но сам не знает, как в этом новом доме жить. Его любовь к Варе — это тоже неспособность сделать шаг в новую жизнь. Он боится чувств, потому что чувства — это непредсказуемо, а он привык всё считать.

Лопахин — фигура трагическая. Он застрял между прошлым и будущим. Он не дворянин, но он уже и не мужик. Он — человек с голыми нервами, который прекрасно понимает, что его победа — это его же поражение. Он остаётся один на один с купленным садом, который сам же и погубит. Стук топора в финале пьесы — это стук его собственной души. Он рубит сад, но вместе с ним рубит и свою последнюю связь с мечтой. Он так и останется вечным скитальцем, который ищет правду, но не может её найти, потому что правда эта слишком нежная и хрупкая. Она не продаётся и не покупается. Она цветёт только тогда, когда её не превращают в дачные участки.