Сочинение Какую роль в романе Лермонтова играют авторские предисловия?

Роман Михаила Юрьевича Лермонтова «Герой нашего времени» – книга особая. Она как сложная мозаика, собранная из кусочков разной формы, и если что-то переставить, то цельной картины не получится. И этими важнейшими кусочками, которые скрепляют всё произведение, являются авторские предисловия. Их в романе два: одно к целой книге, а другое – к дневнику Печорина, который называется «Журнал Печорина». На первый взгляд, они кажутся просто примечаниями, небольшими вступлениями перед основным текстом. Но если вчитаться, понимаешь, что без них роман потерял бы половину своего глубокого смысла. Они – не просто двери в мир «Героя нашего времени», а компас и карта, без которых читатель легко заблудится в лабиринтах печоринской души и мыслей самого автора.

Первое предисловие появилось не сразу. Роман сначала печатали частями в журнале, и лишь когда вышло отдельное издание, Лермонтов счёл нужным объясниться с читателями. А объясняться было из-за чего! Критики и публика встретили Печорина в штыки, увидев в нём просто безнравственного и злого человека, а в авторе – его потакателя. И вот Лермонтов берёт слово, чтобы расставить всё по местам. Он начинает с лёгкой иронии, почти насмешки над теми, кто «так давно… кормили… сладостными вымыслами». Но его тон быстро становится серьёзным и даже суровым.

Это предисловие – защита, но не Печорина, а самой идеи книги. Лермонтов прямо говорит: «Герой нашего времени» – это портрет, «составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии». Вот это ключевая фраза! Автор отводит от себя обвинения в том, что выдумал какого-то монстра. Нет, он будто врач, который ставит безжалостный диагноз болезни целой эпохи. Печорин – не авторское восхищение, а предмет горького изучения. Лермонтов как бы говорит читателю: «Вы возмущены? Вы видите в нём зло? Прекрасно. Но сначала спросите себя, отчего в нашем обществе появляются такие люди, чья «сила необъятная» растрачивается на пустяки и причиняет боль другим». Он превращает роман из истории одного человека в суровое зеркало, в которое должно посмотреть всё поколение 1830-х годов.

Но Лермонтов в этом предисловии не только защищается и обвиняет. Он ещё и становится нашим проводником по сложной структуре романа. Он заранее предупреждает, что хронология событий нарушена: «История души человеческой… едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа». Это не просто красивый оборот. Это прямое указание, как надо читать книгу. Не ищите здесь простой авантюрный сюжет, где всё идёт по порядку, от юности к смерти. Здесь важно не что случилось, а почему это случилось, какие бури бушевали в душе героя в каждый из этих моментов. Предисловие подготавливает нас к тому, что мы будем двигаться от внешних наблюдений Максима Максимыча («Бэла», «Максим Максимыч») к внутренним, самым сокровенным тайнам, записанным самим Печориным. Оно учит нас правильному взгляду с самого начала.

Если первое предисловие – это разговор автора с миром, то второе – это доверительный шёпот, обращённый непосредственно к нам, читателям. Оно написано от лица того самого «автора», который получил от Максима Максимыча печоринские бумаги. И здесь тон совершенно иной. Нет ни иронии, ни вызова обществу. Есть тихая, почти благоговейная уверенность в важности того, что сейчас откроется. Узнав о смерти Печорина, повествователь решает опубликовать его дневник, и делает это не из праздного любопытства, а с ощущением долга. Он верит, что «история души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа».

Это повторение важнейшей мысли не случайно. Оно как мостик между двумя предисловиями, подтверждая главную цель всего труда. Но во втором предисловии есть и новое, очень важное чувство – надежда на понимание и… оправдание. «Может быть, – пишет автор, – некоторые читатели захотят узнать мое мнение о характере Печорина? – Мой ответ – заглавие этой книги». Это гениальная фраза. Она снова отсылает нас к мысли о «портрете поколения». Но дальше звучат слова, которые смягчают суровость первого предисловия: «Будет и того, что болезнь указана, а как ее излечить – это уж бог знает!» Здесь появляется не обличение, а печаль и человеческое сочувствие. Автор уже не судья, а такой же наблюдатель, поражённый трагедией умной и сильной личности, загубленной временем и обстоятельствами.

Именно второе предисловие делает дневник Печорина не просто литературным приёмом, а чем-то священным. Оно создаёт ощущение подлинности, как будто мы, нарушая все нормы приличий, заглядываем в чужую исповедь, на которую у нас нет права. Но автор даёт нам это право, убеждая, что это необходимо. Он готовится открыть «историю души», полную противоречий, жестокости и горькой правды. После такого вступления уже невозможно читать «Княжну Мери» как просто светскую повесть о любовных интригах. Мы с самого начала знаем, что это документ страдания и самоанализа, и это заставляет нас искать в каждом поступке Печорина не злой умысел, а мучительную внутреннюю борьбу.

Интересно, как эти два предисловия работают вместе. Первое – как громкий публичный манифест, который отстраняет автора от героя и бросает вызов обществу. Второе – как тихое, задушевное введение в самый сокровенный мир этого героя. Первое говорит: «Не я такой, он такой, и вы все виноваты». Второе шепчет: «Давайте же без страха и предубеждения заглянем в эту раненую душу, и, может быть, мы что-то поймём о самих себе». Они задают двойной фокус: взгляд снаружи (общественный диагноз) и взгляд изнутри (личная трагедия).

Без этих предисловий роман стал бы совсем иным. Печорин мог бы показаться просто циничным, скучающим эгоистом, а странная структура книги – неумелым нарушением правил. Критики так бы и говорили: «Вот ещё один безнравственный роман о плохом человеке». Но Лермонтов, предвидя это, взял слово первым. Он встал между своим героем и читателем не как адвокат, а как переводчик и толкователь. Он объяснил правила своей сложной игры, свою художественную и гражданскую задачу.

Таким образом, авторские предисловия в «Герое нашего времени» – это не просто формальность или украшение. Это фундамент, на котором стоит весь смысл романа. Они определяют, как нам следует читать и что мы должны искать на его страницах. Они превращают историю Григория Печорина из частного случая в философское и социальное исследование эпохи. Они заставляют нас видеть в главном герое не просто литературного персонажа, а символ, болезненный срез целого поколения, потерянных и не нашедших себя людей. И самое главное – они делают нас, читателей, соучастниками. Не судьями, а думающими свидетелями великой человеческой драмы, которая, как напоминает нам Лермонтов, может быть «любопытнее и полезнее истории целого народа». И в этом – их непреходящая и огромная роль.