Сочинение Каким я вижу Чацкого

Возможно, ни один герой русской литературы не вызывает у меня столь сильного чувства родства, как Александр Андреевич Чацкий. Когда я впервые прочитал комедию Грибоедова «Горе от ума», он показался мне крикливый, немного самоуверенным юношей, который всех поучает. Но чем больше я вглядывался в его слова, поступки, в ту боль, что скрыта за его язвительными монологами, тем больше я начал видеть в нем не просто персонажа из учебника, а живого человека. И теперь я вижу его как самого одинокого, самого искреннего и самого современного героя своего времени, чье «горе» понятно и мне, школьнику XXI века.

Чацкий приезжает в Москву после долгих странствий по свету. Он изменился, повзрослел, в его голове роятся новые идеи, жажда деятельности, любовь к свободе. Он полон радости и надежд, ведь его ждет Софья, девушка, которую он любил с детства и ради которой вернулся. Его первое появление — это появление ветра, свежего воздуха в затхлой, закрытой комнате. Он говорит быстро, эмоционально, его переполняют чувства. Я вижу его не как занудного моралиста, а как человека, который искренне верит, что мир можно изменить к лучшуму, что ложь и лицемерие можно победить одной лишь правдой. Его энергия заразительна. Он похож на многих из нас, когда мы, вдохновившись какой-то идеей, готовы кричать о ней на весь мир, считая, что все вокруг должны нас понять и поддержать.

Именно с этой искренней, почти детской верой он сталкивается с миром Фамусова. Это мир, где ценится не ум, а умение «служить». Где идеал — дядя Максим Петрович, который ради чина и наград готов был падать в грязь перед императрицей. Где образование считается «чумой», а книги — злом. Где царят сплетни, интриги и скука. Чацкий вступает в этот мир как на дуэль. Каждую его реплику, каждое его острое замечание я воспринимаю не как желание унизить, а как попытку докричаться, пробить толстую стену равнодушия и самодовольства. Он высмеивает слепое преклонение перед всем иностранным, кричит о несправедливости крепостного права, где людей меняют на борзых собак, мечтает служить «делу, а не лицам».

И здесь я вижу его первую трагедию — трагедию непонимания. Его не слышат. Вернее, слышат, но не слушают. Для Фамусова он просто «опасный человек», для Скалозуба — чудак, болтающий непонятное, для Молчалина — безумец, мешающий тихому продвижению по службе. Его слова разбиваются о каменные лица, а его пыл вызывает лишь зевоту или раздражение. Мне его жаль в эти моменты. Он как одинокий глашатай на пустой площади. Он говорит страстно, а в ответ — ледяное молчание или усмешка. Это очень знакомое и сегодня чувство — когда твои убеждения, которые для тебя сама суть жизни, для других всего лишь «странность».

Но главный удар ждет его не от общества, а от сердца. Вся его энергия, весь его пыл были согреты любовью к Софье. Он идеализировал ее, верил, что она, умная и начитанная, поймет его, станет его союзницей. И здесь я вижу Чацкого не обличителя, а ранимого, влюбленного юношу. Он ревнует, теряется, пытается разгадать ее холодность. И когда он узнает правду — что сердце его Софьи отдано ничтожному, льстивому Молчалину, — в нем рушится все. Это не просто крах любви, это крах веры. Если та, кого он считал лучшей, предпочла того, кого он презирает больше всех, значит, весь его мир, все его ценности не имеют никакого значения в этом обществе.

Именно в этот момент рождается его знаменитое «горе от ума». Его острый ум, его способность видеть суть вещей становятся для него пыткой. Глупец был бы счастлив: он не заметил бы насмешек, не понял бы истинной природы Молчалина, поверил бы в сплетню о сумасшествии. Но ум Чацкого все видит, все анализирует, и от этой ясности некуда деться. Боль от предательства любимой и боль от осознания полного одиночества в родной стране сливаются в одно невыносимое чувство. Его монолог «Не образумлюсь, виноват...» — это крик души затравленного, измученного человека. Он не сдается, он еще яростнее бросает вызов: «Вон из Москвы! сюда я больше не ездок!» Но в этих словах уже нет прежней уверенности, а только горькое разочарование и усталость.

Так кем же он уезжает? Побежденным? Я долго думал над этим. Нет, я не вижу его сломленным. Он уезжает «искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок». Он проиграл битву в гостиной Фамусова, но не проиграл войну с самим собой. Он не изменил своим убеждениям. Он не стал льстить, не смолчал, не попытался «вписаться». Он сохранил свою честь и свое достоинство. В этом его сила. Он — «один в поле воин». Его отъезд — это не бегство, а последний, самый гордый жест протеста. Он отказывается жить в этом мире лжи, даже если этот мир — вся его родина.

Чацкий для меня — это образ вечного инакомыслящего, человека, который всегда будет не ко двору в обществе, живущем по шаблонам. Он обличает не просто конкретных фамусовых и скалозубов, а само явление духовной лени, страха перед новым, рабской психологии. И поэтому он не стареет. Разве сегодня нет своих «молчалиных», которые делают карьеру угодничеством? Разве нет своих «фамусовых», для которых главное в жизни — «и награжденья брать, и весело пожить»? Разве не сталкиваемся мы порой с тем, что искренность и прямота вызывают не понимание, а отторжение?

В конце концов, Чацкий вызывает у меня не только сочувствие, но и огромное уважение. Он смел, умен, чувствителен. Он любит свою страну, но ненавидит ее пороки. Он верит в любовь и глубоко страдает от ее утраты. Он не идеален — он вспыльчив, иногда излишне резок, слишком многого ждет от людей. Но в этом его человечность. Он не мраморный памятник, а живой, страдающий, ищущий человек.

Таким я вижу Чацкого. Не проигравшим сумасшедшим, о котором с облегчением говорят гости на балу, а проигравшим победителем. Он проиграл в сиюминутной схватке с косностью, но его слова, его образ навсегда остались в истории как символ борьбы свободного ума и несгибаемого духа против всего, что лживо, подло и бездуховно. Его «мильон терзаний» — это плата за то, чтобы остаться собой. И, читая комедию, я каждый раз надеюсь, что где-то там, за границами Москвы, он все-таки найдет тот уголок для своего оскорбленного чувства. Или, может быть, создаст его сам. Ведь такие, как он, не сдаются. Они просто уходят, чтобы однажды вернуться.