Сочинение Какие чувства испытывает Родион Раскольников в своих действиях

Мир Родиона Раскольникова похож на комнату, в которой слишком долго не открывали окна. Всё в ней застоялось, всё покрылось пылью тяжёлых мыслей. Он живёт не на улицах Петербурга, а внутри своей головы, где каждая идея превращается в камень и складывается в высокую, неустойчивую стену. Главный кирпич этой стены — его теория. Он разделил всех людей на «обыкновенных» и «необыкновенных». Первые живут, как все, вторые — как Наполеоны — могут переступить через закон и даже через жизнь другого человека ради великой цели. Раскольников решил, что он именно такой — «необыкновенный». И вот эта мысль стала его королевой. Она управляла всем: его шагами по грязным улицам, его взглядами на людей, его снами. Он чувствовал себя не студентом, бросившим учёбу, не сыном, не братом — он чувствовал себя носителем великой, страшной и важной идеи. Это давало ему странную силу. Он ощущал холодную, железную уверенность в своей правоте. В эти моменты он казался себе выше всех этих мелких людей с их мелкими проблемами. Его сердце не билось, а работало, как часовой механизм, рассчитывая каждый шаг будущего преступления. Это чувство было похоже на лёд — оно давало твердь под ногами, но оно было безжизненным и отрезало его от всего живого вокруг.

Но лёд, даже самый толстый, может треснуть. И трещины в этой холодной уверенности начались ещё до самого убийства. Когда он шёл к старухе-процентщице, чтобы сделать пробный «визит», в его душе уже шла война. Одной частью он всё ещё был «властелин», проверяющий свою территорию. Но другой частью он был просто молодой человек, который с ненавистью и отвращением рассматривал эту маленькую, злобную старуху, похожую на хищную птицу. Он чувствовал к ней острую неприязнь, почти физическую, как к насекомому. Но это была ненависть живого человека к другому живому человеку. И она уже противоречила его теории, где она была лишь «тварь», «никчемный жучок», который можно сместить без чувств. Накануне убийства его охватила настоящая горячка. Его мысли стали путаться, всё казалось ему знакомым и незнакомым одновременно. Он чувствовал себя словно во власти какой-то внешней силы, которая вела его, как марионетку. Это было уже не холодное могущество, а жуткая, болезненная одержимость. В нем боролись две силы: одна толкала его на «великое» деяние, другая — кричала внутри него тонким голосом здравого смысла и человечности. Он перестал быть хозяином своих мыслей, он стал их пленником. И это пленение было мучительным — он метался, он задыхался в своей собственной теории.

Сам момент убийства похож на взрыв внутри него самого. Это был не холодный, расчетливый шаг «необыкновенного» человека, а вспышка животного, почти бессознательного страха и ярости. Когда топор опустился на старуху, Раскольников не чувствовал власти. Он чувствовал отчаянный, всепоглощающий страх. Он действовал как в тумане, его тело двигалось, а душа где-то отстала и наблюдала за этим в ужасе. И когда появилась Лизавета, тихая, беззащитная Лизавета, он убил её уже почти автоматически, как человек, который в панике отшатывается от любой внезапной тени. Это было не преступление «идеи», это было двойное убийство в состоянии душевного помрачения. И сразу после этого лёд его уверенности растаял окончательно, превратившись в болото страха, отвращения и пустоты. Он не чувствовал победы. Он чувствовал только грязь — физическую грязь крови на себе и внутреннюю, неотмываемую грязь на своей душе. Его первое ощущение — это желание убежать, скрыться, не от полиции, а от самого себя. Он был теперь не Наполеоном, а жалким, испуганным человеком с топором в руках, который не знал, куда бежать от своего собственного поступка.

После преступления мир для Раскольников не изменился — он раскололся. В прямом смысле раскололся, как его имя. Он теперь жил в двух разных состояниях, которые сменяли друг друга, как день и ночь. Первое состояние — это приступы холодного, почти безумного напряжения. Он пытался вернуться в свою теорию, пытался доказать себе, что всё было правильно. Он анализировал, строил логические цепочки, играл с следователем Порфирием Петровичем. В эти минуты он мог чувствовать даже странное возбуждение, как игрок в опасной игре. Но это была игра с самим собой, и в ней он уже всегда был проигрывающей стороной. Второе состояние — это падения в бездну отчаяния, страха и физического недомогания. Его тело отказалось служить ему: он болел, он лежал в полубессознательном состоянии, ему казалось, что всё вокруг знает о его преступлении. Он чувствовал себя отрезанным от всего человечества. Любовь сестры Дуни, доброта матери, искренняя забота друга Разумихина — всё это отскакивало от него, как от стены. Он был в стеклянной клетке, он видел их любовь, но не мог её почувствовать, потому что его душа была заперта на тот страшный ключ — топор. Самое сильное чувство в эти дни — это одиночество. Не просто одиночество в комнате, а одиночество во всей Вселенной. Он был теперь на другой планете, где воздух состоял из страха и воспоминаний о крови.

Но душа человека — это не камень, она живая. И даже в такой разорванной душе, как у Раскольникова, оставались места, где жила светлая жизнь. Эти места открывались ему через Соню Мармеладову. Соня была для него живым доказательством того, что его теория — ложь. Она, по его меркам, была «тварью», «падшей», «обыкновенной» жертвой жизни. Но при встрече с ней он чувствовал не презрение, а что-то совсем другое. Сначала — жалость, которая была теплее и человечнее, чем вся его холодная теория. Затем — уважение. Уважение к её невероятной силе духа, к её способности любить и жертвовать собой ради других, оставаясь чистой внутри. С ней он мог говорить. Не играть в слова, как с Порфирием Петровичем, а говорить искренне, потому что она не судила его, она страдала вместе с ним. Он чувствовал к ней тягу, как больной к солнцу. Она стала для него тонким, живым мостиком из его стеклянной клетки обратно в мир людей. Через её любовь и веру он начал постепенно чувствовать то, что казалось ему умершим — способность к простому человеческому чувству. Это было медленно и мучительно, как рост травы через бетон.

Мучительным был и его путь к признанию. Он не пришёл к нему через логику или страх перед наказанием. Он пришёл к нему через полное внутреннее истощение. Его теория, которая казалась ему такой прочной, рассыпалась, как старая штукатурка. Он понял, что он не «необыкновенный». Он — убийца. И самое страшное для него было не то, что он убил старуху, а то, что он убил Лизавету — эту безответную, добрую «тварь». Он убил жизнь. И эту убитую жизнь он теперь носил в себе, как мёртвый груз. Он чувствовал, что дальше так жить невозможно. Не потому что опасно, а потому что бессмысленно и противно самой человеческой природе. Его последние чувства перед признанием — это чувство полного краха, банкротства всей своей личности. Но в этом крахе была и странная надежда. Как надежда больного, который, уже не могущий терпеть боль, решается на тяжелую операцию, чтобы жить дальше. Он пошёл признаваться не на суд государства, а на суд своей собственной души и на суд Сони, которая стала для него воплощением живого, настоящего человеческого чувства.

И даже на каторге, в самом конце пути, его чувства не стали простыми и светлыми сразу. Он всё ещё был гордым, замкнутым, он всё ещё пытался иногда в душе оправдать себя. Но каторга — это не только наказание. Это ещё и упрощение жизни до самых основ: работа, простые люди вокруг, одна книга — Евангелие, подаренное Соней, и её любовь, которая шла за ним, как верный свет. В этой новой, тяжёлой, но простой жизни его душа начала медленно заживать. Он не испытывал сразу радости или счастья. Он испытывал сначала усталость, затем привычку, затем — постепенное возвращение способности чувствовать мир вокруг не через теорию, а через простые вещи: через труд, через разговор, через то, что Соня здесь, рядом. Его любовь к ней — это было уже не чувство больного к своему врачу, а чувство человека к человеку. Это был тихий, медленный рост новой жизни в разорванной почве его сердца.

Так какие чувства испытывал Родион Раскольников? Целую вселенную чувств. Он начал с холодного, высокомерного ощущения себя сверхчеловеком. Он прошёл через ад одержимости, животного страха и леденящего отвращения к себе. Он жил в расколе между напряжением и отчаянием, в одиночестве, которое казалось вечным. Он нашёл через страдание и чужую любовь тонкую нить обратно к человечности. И в конце, через новое страдание — каторгу — он начал медленно, как после долгой и тяжелой болезни, учиться чувствовать снова самые простые и самые важные вещи: любовь, веру, связь с другим человеком и с жизнью. Его путь — это путь от ложного, мёртвого чувства величия к истинному, живому чувству смирения и любви. Это путь человека, который думал, что он может всё, и узнал, что он — просто человек, который должен научиться чувствовать, как человек.