Сочинение Как я ездил в Англию от лица Левши с опорой на текст сказа

Я простой тульский мастер, Левша, и руки у меня с детства больше к делу приучены, чем к перу. Но раз велено описать мою поездку в аглицкую землю, постараюсь, как смогу. Помню всё, будто вчера было, хоть и пришлось мне там не сладко.

Всё началось с того, что мы, тульские умельцы – я, да еще два товарища, – блоху аглицкую, которую государю поднесли, подковали. Подковали мелко, на все лапки гвоздики вбил, да так, что имя мастера под каждой подковкой вырезать можно было. Государь остался доволен, а граф Кисловодск, что при дворе служил, говорит: «Надо этого левшу в Англию отправить, пусть диковинки ихние посмотрит, да нашим аглицким друзьям блоху покажет. Пусть знают, на что русский человек способен».

Меня, человека простого, никогда дальше Тулы не выезжавшего, в чужую сторону отправлять – дело неслыханное. Но приказ есть приказ. Обрядили меня в казенный кафтан, сапоги новые выдали, да и повезли в Петербург, а оттуда – на корабль. Корабль этот аглицкий, «Мерлеблановский», назывался. Вхожу я на него, а под ногами всё ходуном ходит, паруса, как горы, белые, а запах смолы да морской соли такой, что голова кружится. Поплыли. Первые дни я только за борт держался, потому как качка была ужасная. Моряки аглицкие смеялись, показывали, мол, крепись. Но я крепился. Не пропадать же тульскому мастеру в море-океане.

Плыли мы долго. Наконец, вижу я в дали берег, не похожий на наш. Все дома ровненькие, краснокирпичные, чистые, дым из труб столбом. Это и была Англия. Встретили меня там очень ласково. Вышел я на пристань, а ко мне джентльмен один подходит, по-русски, хоть и с трудом, говорит: «Мастер Левша? Добро пожаловать». Отвели меня в гостиницу, такую чистую, что боялся ногой ступить, всё блестит, зеркала везде.

Наутро повели меня показывать ихние заводы. Вот тут-то глаза мои и разбежались. Уж что я в Туле видел, но такого – никогда. Заводы у них не чета нашим. Всё на пару работает, машины сами пилят, куют, точат. Как живые. Рабочие в чистых фартуках, у каждого свое дело знают. Подвожу я к одному станку, смотрю – делает он мелкие винтики для пистолей. Так ровно, так быстро, что я ахнул. Спросил я через переводчика: «А как же вы, господа, меру держите? У нас по лекалу, на глазок». А они мне показывают свои микрометры – такие штуки, которые до тысячной доли вершка размер покажут. Я их в руки взял – вещица дивная, точная. Понял я тогда, что хитрость наша, глазомер да твердая рука, – это хорошо, но без науки точной да меры твердой – далеко не уедешь.

Потом меня к оружейникам повели. Тут я совсем обомлел. Стволы у них не ворочают, как у нас, а в одну минуту сверлят машиной. И сталь у них особая, не ржавеет. Показали они мне старую кремневую винтовку, а потом – новую, с ударным замком. Стреляет без осечки, в любую погоду. Я взял ее, разобрал, посмотрел на все пружинки и шестеренки. Работа чистейшая, мы так не умеем. Сердце у меня щемило: и завидно, и обидно. У нас в руках золото, а сделать такое не можем, потому что машин таких нет, да науки этой точной не хватает.

Но больше всего меня удивило, как они к мастеру относятся. Видят они, что я дело свое понимаю, и не как к мужику простому, а как к равному. За стол сажают, расспрашивают, как мы блоху подковали. Я им и показываю свою работу в табакерке. Они в лупы смотрят, ахают, говорят: «Это искусство! Это выше нашей механики!». Мне и приятно, и горько. Приятно, что наше русское умение ценят, а горько, что ценят-то они его как диковинку, как чудо, а не как обычное дело, которому можно научиться да на пользу государству обратить.

Аглицкие господа стали меня уговаривать остаться у них. Сулили и деньги большие, и дом хороший, и уважение. Говорили: «У нас ты будешь первым мастером, тебе всё покажут, всему научат». И правда, учиться у них было чему – глаза бы мои всё глядели, да руки работали. На душе у меня было тяжелое раздумье. Здесь – чистота, порядок, машины дивные, почтение к мастеру. А дома что? Дома – темнота, бедность, начальство, которое и смотреть-то на тебя не хочет, пока чудо не сотворишь. Да и родная Тула, товарищи…

Подумал я крепко и ответил им: «Благодарю за честь, господа, но не могу. Родина моя там, в России. И коли вы такие умные, то должны понять, что свой уголок душе дороже всех ваших богатств. Да и должен я домой вернуться, сказать, что видел. Может, глядя на меня, и у нас когда-нибудь так же умно делать начнут».

Уважили они мой ответ, не стали больше уговаривать. Напоили меня перед дорогой ихним вином, «кинтишкой» называлось. Пили мы, беседовали без переводчика – больше на пальцах да на чертежах. Понимали мы друг друга, потому что душа у мастера, будь он русский или аглицкий, одна – к делу рвется, к тонкой работе.

Отправили меня обратно с почестями, на том же корабле. Дали мне на дорогу денег, еды, да ещё ящик с инструментами ихними захватил – на память и для образца. Плыл я назад с мыслями тяжелыми. Всё в голове перебирал: и ихние станки, и ихнее уважение к делу, и ихнюю чистоту. Сердце предчувствовало беду, но я гнал эти мысли прочь.

А беда, как водится, подкралась, откуда не ждали. Доплыл я до Петербурга, а на родине моей всё по-старому. Сошел с корабля, а меня сразу в участок – документы проверять. Отобрали они у меня и деньги аглицкие, и инструменты драгоценные. А я, с дороги-то, да после моря, заболел. Лихорадка меня скрутила. Лежу я в холодном бараке, в жуткой грязи, а кругом такие же бедолаги, как я. В бреду мне чудились чистые аглицкие цеха, ровный стук машин, лица тех джентльменов, которые с таким интересом на мои руки смотрели.

Пытался я сказать важное тем, кто приходил. Кричал, что надо передать государю: «Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят! У них для этого есть особые средства. А то, храни Бог войны, они стрелять не будут». Это я видел – их стволы изнутри никогда не чистят песком или кирпичной крошкой, как у нас, а только маслом да щеточками особыми, чтобы нарезка не портилась. От этого и стреляют они вернее, и ружья дольше служат. Это самая главная тайна, которую я вывез. Не золото, не машины, а вот эта простая солдатская истина.

Но кто меня, умирающего косого левшу, слушал? Кому-то сказал я эти слова, но до государя они так и не дошли. Помер я в той больнице для бедных, без имени, без родных. А инструменты мои аглицкие пропали, деньги пропали. И главное слово мое – пропало.

Вот и выходит, что ездил я в Англию, видел диковинный свет, понял, в чем наша беда и ихняя сила, да всё зря. Сила ихняя – в уважении к знанию и к труду мастера, в чистоте и порядке. А наша беда – в том, что глядим мы на такое мастерство, как на забаву, а человека, который его творит, за человека-то и не считаем. Подковал блоху – чудо, а умер в казенной больнице – так тому и быть, своего ума-разума никому не нужно.

Такая у меня поездка вышла. И пишу я это не для жалости, а чтобы помнили: не в блохе дело, а в том, чтобы глазомер да твердая рука с умной головой да с человеческим отношением вместе шли. Тогда, глядишь, и у нас такое сделают, что никакая Англия и не снилось. Жаль только, что сам я этого уже не увижу.