Сочинение Дети в концлагере во время Великой Отечественной войны

Они стояли за колючей проволокой. Не за забором, не за оградой, а за проволокой, которая была натянута так туго, что звенела на ветру, словно струна разбитой скрипки. Взрослые смотрели сквозь неё, вглядываясь в лесную опушку, которая была недосягаемой, как другая планета. А дети... дети смотрели иначе. Они смотрели на небо, потому что там не было колючей проволоки. Им было холодно. Не просто от ветра, а от того холода, который поселяется внутри, когда исчезает мама. Когда вместо молока дают баланду из гнилой брюквы, а вместо игрушек — серую землю.

Кто они, эти дети? Их не забирали в школу, их не учили таблице умножения. Они учились гораздо более страшным вещам. Они учились молчать, когда хотелось кричать. Они учились не плакать, потому что слёзы замерзали на щеках и никто их не вытирал. Они учились различать звуки: шаги эсэсовцев — тяжёлые, чеканные; шаги охранников с собаками — быстрые, лающие; и тихие шаги смерти, которая всегда ходила рядом, заглядывая в глаза.

Я читал воспоминания одной женщины, которая в войну была девочкой в лагере смерти Освенцим. Она рассказывала, как они играли. Их игра называлась «В санчасть». Взрослые умирали от тифа и голода, а дети, сами исхудавшие до состояния скелетиков, «лечили» друг друга. Они клали камешек на лоб товарищу и говорили: «Температура спадает». Они верили, что если они будут хорошо играть, то смерть пройдёт мимо их барака. Это было не детство. Это был способ не сойти с ума. Они цеплялись за жизнь пальцами, которые уже не могли сжаться в кулак.

Особенно страшно было видеть их глаза. В них не было озорства. В них была бездонная печаль, которая не снилась никакому взрослому поэту. Ребёнок, который видел, как уводят его маму в газовую камеру, навсегда переставал быть ребёнком. Он становился маленьким старичком. Он смотрел на мир так, будто уже знал его тайну — тайну вселенской жестокости. Они не ждали подарков. Они ждали чуда. Чуда в виде куска хлеба. Чуда в виде того, что сегодня не будет «отбора». Чуда в виде того, что папа вернётся с работы.

В «лагере смерти» Треблинка детей почти не было. Их убивали сразу. Потому что они не могли работать. Фашистская машина была прагматична: бесполезный рот нужно уничтожить. Но иногда ребёнку удавалось выжить день, два, неделю. Спрятавшись в груде одежды, забившись в угол барака, прикинувшись мёртвым. Что чувствовал этот ребёнок? Он чувствовал абсолютное одиночество. Даже среди тысяч узников он был один. Потому что никто не мог заменить ему маму, никто не мог укрыть его своим телом в час общей беды.

Но были и другие истории. Истории невероятного мужества, которое рождается только в самом чистом сердце. Дети в гетто и лагерях становились связными. Их маленький рост и внешность «ангелочков» позволяли им проносить записки, лекарства, кусочки хлеба. Они рисковали каждую секунду. Один неверный шаг — и пуля в затылок. Но они шли. Они знали, что если они остановятся, то взрослые не получат надежды. Один мальчик из Варшавского гетто, Мордехай Анелевич, который позже возглавил восстание, говорил, что дети в лагере — это самые лучшие солдаты. Потому что они воюют не за землю, не за власть. Они воюют за то, чтобы увидеть улыбку на лице мамы.

Сейчас, когда я пишу это сочинение, я сижу в тёплой комнате. На столе чашка чая. За окном светит солнце. И мне трудно представить тот ужас. Но я должен. Потому что это — наша история. И нельзя делать вид, что этих детей не было. Их полосатые робы, их пустые миски, их номера, вытатуированные на руках, — это крик, который продолжает звучать.

Когда я думаю о них, мне вспоминается фотография. Маленький мальчик в кепке, с поднятыми руками, стоит перед немецким солдатом. У мальчика испуганное лицо, но он не плачет. Он стоит прямо. Ему, наверное, лет пять. Что он думает в этот момент? Почему дядя с ружьём злой? Где его игрушечный зайчик? Его убили. Как и тысячи других. Без суда, без жалости, просто потому что они родились не той «национальности».

Никогда больше. Эти слова мы повторяем часто. Но чтобы они имели вес, нужно помнить каждого ребёнка. Нужно помнить того мальчика из Освенцима, который замерз в снегу, потому что у него украли ботинки. Нужно помнить девочку из Бухенвальда, которая спрятала в волосах крошку хлеба для младшего брата. Нужно помнить того, кто так и не дожил до Победы. Они заплатили самую страшную цену — цену собственного будущего, чтобы у нас это будущее было.

Мы не имеем права забывать. И не только в День Победы. Каждый раз, когда мы капризничаем, отказываясь от еды, или ссоримся с родителями, давайте вспомним этих детей. Тех, кто мечтал о миске супа. Тех, кто звал маму в пустоту. Тех, кто смотрел на небо сквозь колючую проволоку. Им было холодно, страшно и очень одиноко. Наш долг — согреть их память теплом нашей благодарности. Чтобы никогда, никогда больше война не посмела коснуться детских глаз.