Сочинение Что было в доме Матрены

В дом Матрены я вошел не сразу. Сначала я просто стоял у калитки, присматриваясь. Дом этот не был ни новым, ни богатым, ни даже просто нарядным. Он стоял, немного покосившись на бок, будто уставший человек, который прислонился плечом к забору и задумался о чем-то своем, давнем. Крыльцо было стерто шагами, перила гладкими, до блеска отполированными чужими ладонями. И уже тогда, на пороге, я почувствовал, что войти сюда — это не просто переступить порог. Это как снять с себя уличную суету, шум, пустые разговоры и оставить их снаружи.

Первое, что бросилось в глаза, когда я перешагнул через высокий порог — это полумрак. В доме Матрены было сумрачно, но не темнотой заброшенности, а особой, уютной тенью. Свет входил сюда скупо, только через маленькие, редко мытые окна, но он словно бы и не нужен был здесь вовсе. Главным источником света была русская печь. Огромная, беленая известкой, она занимала едва ли не треть всей избы. Она не просто стояла — она дышала. Из ее трещин сочился вековой жар, пахло печеным хлебом, сушеными травами и еще чем-то родным, что не передать словами. На печи, как на почетном троне, дремала тощая, но важная кошка, которую Матрена откуда-то принесла.

Вокруг этой печи и строилась вся жизнь избы. Слева от входа, в красном углу, висели темные, старые иконы. Лики святых смотрели строго и печально, но в этом взгляде не было осуждения. Они были частью дома, молчаливыми свидетелями всех Матрениных забот и радостей. Рядом с иконами висело несколько бумажных молитв, выцветших от времени. Под ними, на лавке, стояла кринка с водой — святая вода. Матрена никогда не кичилась своей верой, она просто жила с ней, как дышала.

Дальше, вдоль стен, тянулись лавки — широкие, на которых и сидели, и спали, и картошку чистили. На них лежали пучки сушеной мяты и зверобоя, источавшие горьковато-сладкий запах, который путался с запахом махорки и кислых щей. Пол был чисто вымыт, хотя на нем и оставались песчинки, которые постоянно сыпались с Матрениных башмаков. В углу стояла деревянная кровать с высокой горой подушек, прикрытых старым, вязаным крючком покрывалом. Матрена спала на этой кровати, и подушки ее были мягкими, пуховыми, пахли сном и покоем.

Самое интересное началось, когда я присмотрелся к вещам. У Матрены не было никакого "добра" в обычном понимании. Не было дорогой посуды, мебели или телевизора. Но каждая вещь здесь была на своем месте и имела душу. Старый, проржавевший самовар стоял на лавке, как пузатый генерал. Он давно не кипел, но Матрена говорила, что он помнит еще ее родителей. В углу висели деревянные грабли, коса и кусок сети — орудия ее нелегкого труда. Рядом с печью стояли горшки и чугуны, закопченные до черноты. На полке, под самым потолком, притулилась швейная машинка "Зингер", которая уже, наверное, и не шила, а просто существовала как памятник.

Но больше всего меня поразили фикусы. Их было много. Огромные, в кадках и горшках, они стояли на окнах, на полу, на тумбочках. Их темные, блестящие листья тянулись к скудному свету, создавая в избе целый лес. Матрена разговаривала с ними по утрам, протирала их листья мокрой тряпкой и называла их "мои забавушки". В этих фикусах, в их живой, упрямой зелени, я увидел саму Матрену. Она тоже росла там, где, казалось, расти невозможно, цеплялась за жизнь корнями, тянулась вверх, к свету, и давала вокруг себя прохладу и тень.

Я заглянул в подпол, куда Матрена спускалась за картошкой. Там пахло сырой землей и грибами. С потолка свисали связки лука и чеснока, стояли банки с солеными огурцами и грибами. Это был Матренин запас на зиму, ее скромное богатство, добытое нечеловевым трудом на маленьком огороде.

И вот что удивительно. В этом доме не было ничего лишнего, ничего показного, ничего для красоты. Но здесь было то, чего я никогда не видел в других домах — здесь жила любовь. Она не лежала на виду, не выставлялась напоказ. Она была разлита в воздухе, в тепле печи, в чистоте пола, в упрямых фикусах. Матрена не владела вещами — она служила им. Она служила своей печи, своим фикусам, своей картошке, своей кошке. И через это служение простым, грубым вещам, она служила чему-то гораздо более важному — самой жизни.

Когда я вышел из дома Матрены, я понял, что видел не избу. Я видел крепость. Крепость, которую не могла взять никакая бедность, никакое начальство, никакая болезнь. Стены этой крепости были сложены не из бревен, а из терпения, доброты и великой, неведомой никому силы. И пока стоит такой дом, пока есть в нем такие люди, как Матрена, мир не рухнет. А вещи... вещи — это всего лишь вещи. Главное, что было в доме Матрены — это душа, которой никогда не было жаль себя для других. И это было самым главным, самым ценным, чему я научился, переступив ее порог.