Сочинение Что беспокоит Толстого, когда он думает о детстве?

Лев Николаевич Толстой, великий писатель и мыслитель, часто оглядывался назад, в свою жизнь. Но самым дорогим и в то же время самым тревожным для него воспоминанием было детство. Если вдуматься, что же такого особенного в этой поре? Почему, думая о ней, Толстой не просто улыбался, а хмурился, словно вспоминая что-то очень хрупкое, что он, к сожалению, разбил? Мне кажется, больше всего на свете взрослого Толстого беспокоит то, что он навсегда потерял ту чистоту взгляда, которую имел в детстве.

В своей знаменитой трилогии, особенно в повести «Детство», писатель показывает нам мир глазами маленького Николеньки Иртеньева. Этот мир удивителен. Он полон любви: любовь матушки, которая смотрит на тебя так, будто ты — центр вселенной, заботливые руки няни, запах осенних листьев в саду. Для ребенка нет ничего сложного, нет лжи, нет фальши. Все искренне. Когда Николенька плачет, он плачет всем сердцем, когда смеется — смеется до слез. Эту способность чувствовать мир напрямую — без фильтров, без оглядки на то, «что скажут люди», — Толстой и называет самым драгоценным даром. Но что же беспокоит его? То, что с годами этот дар исчезает. Взрослея, мы учимся притворяться. Мы носим маски. Мы говорим «приятно познакомиться», даже если человек нам неприятен. Мы улыбаемся, когда на душе кошки скребут. И вот этот контраст между живой, правдивой душой ребенка и искусственной, фальшивой жизнью взрослого — вот главная боль Толстого.

Помните сцену, когда маленький Николенька нечаянно разбивает вазу? Его наказывают, подозревают во лжи. Но самое страшное для него — не наказание, а то, что его не поняли, что его обвинили в том, чего он не делал. В детстве чувство справедливости обострено до предела. Ребенок верит, что мир должен быть честным. Толстого беспокоит, что именно эта вера оказывается первой жертвой взросления. Мы начинаем понимать, что справедливость — это иллюзия. Что добрый учитель Карл Иваныч на самом деле обижен на отца. Что «папенька» может быть не прав, а все вокруг делают вид, что он прав. Первое столкновение с несправедливостью мира — это огромный удар для ребенка. И Толстой, вспоминая это, пишет не просто о грустном прошлом, а о том, как больно и страшно терять веру в гармонию.

Но самое пронзительное беспокойство Толстого связано, пожалуй, с темой смерти. В детстве смерть — это что-то далекое, почти сказочное. Но когда умирает мать Николеньки, весь его мир рушится. Он видит гроб, слышит рыдания, чувствует запах ладана. И он не понимает, почему все притворяются? Почему люди вокруг играют роли скорбящих? Почему они говорят красивые слова, но не плачут так, как плачет он сам? Здесь Толстой подходит к самому страшному своему открытию: взрослые умеют лгать даже в самые важные минуты жизни. Ребенок же не умеет лгать чувствами. Его горе — настоящее, его слезы — настоящие. И Толстого мучает мысль: где же та грань, за которой мы, взрослые, теряем способность быть настоящими? Почему мы прячем свою душу за ширмой приличий?

И еще одна мысль не дает Толстому покоя. Когда мы становимся взрослыми, мы перестаем удивляться. Ребёнок видит чудо в каждом дне: в луче солнца, пробившемся через штору, в кусочке сахара, который тайком дала няня, в первом снеге. Толстой, как писатель, всю жизнь пытался вернуть себе это чувство — умение видеть мир новым, незамыленным взглядом. Он писал, что если бы ему дали выбор: стать самым знаменитым писателем на свете или остаться тем мальчиком, который видит чудо в обычной чашке чая, он выбрал бы второе. Его беспокоит, что мы слишком быстро привыкаем к хорошему. Перестаем ценить тепло родного дома, уютную тишину, ласковые руки матери. Мы начинаем ценить деньги, статус, карьеру. И только в минуты сильного потрясения или у самой смерти мы вдруг вспоминаем, что самым важным, настоящим было то, что осталось в далеком, ушедшем детстве.

Поэтому, подводя итог, можно сказать: Толстого волнует потеря рая. Он не идеализирует детство как беззаботное время (там тоже есть обиды, огорчения и страхи). Но он точно знает, что детство — это время, когда душа человека чиста, как стекло. Толстого беспокоит, что это стекло разбивается под натиском жизненной лжи, фальши и условностей. Он пишет о детстве как о нравственном камертоне, по которому мы должны сверять свою жизнь. И если мы этот камертон потеряли, если заглушили в себе голос ребенка, который всегда говорит правду, — то мы потеряли себя. Наверное, этим и объясняется та щемящая грусть, которая пронизывает его повести. Это не просто ностальгия по дому, по маме. Это тоска по самому себе — честному, живому, настоящему.