Сочинение А если бы Воланд сегодня посетил наш город?

Тогда однажды вечером, когда осенний дождь мешался с первым снегом, а в окнах домов загорались холодные синие огни телевизоров, в наш город пришел бы Он. Я уверен, что Воланд не стал бы селиться на Патриарших прудах — там теперь шумно от машин и дорогих ресторанов. Он остановился бы в новом квартале, среди стеклянных башен, где люди ходят, уткнувшись в телефоны, и продавец в кофейне улыбается тебе не как человек, а как записанная программа. Воланд явился бы не в старомодном плаще, а в строгом черном пальто, с тростью, набалдашник которой отливал бы не зеленым, а цветом гаджета последней модели. И он был бы незаметен, как сквозняк, пока кто-то не совершил бы первую глупость.

А первым стал бы, конечно, блогер с миллионом подписчиков, который снимает, как он «честно» ест в «Мишлене». Воланд остановился бы у входа в торговый центр и вежливо попросил огонька. Блогер бы отмахнулся: «Сорри, дядя, я контент снимаю». И тогда Воланд бы щелкнул пальцами. У блогера в руке вместо дорогого телефона оказалась бы гнилая картофелина, а все сторисы в его профиле превратились бы в черные квадраты. «Люди как люди, — сказал бы Мессир, поправляя шарф. — Любят деньги, но это было всегда. Только вот раньше они хотя бы врали красиво, а теперь врут картинками и считают это правдой». И он пошел бы дальше, оставляя на мокром асфальте сухие следы.

Дальше наш Воланд обязательно заглянул бы в городскую администрацию. Там бы он увидел чиновника, который вместо того, чтобы чинить дороги, строит себе дачу на берегу озера. Воланд предложил бы ему сделку: «Хочешь, я сделаю так, что твои карманы будут полны вечно, но взамен ты больше никогда не увидишь лица своей дочери?». Чиновник, не подумав, согласился бы. И пропала бы у него дочь — не умерла, нет, а просто стерлась из его памяти и из реальности. Осталась бы только пустая комната и фотография, где вместо лица — белое пятно. Чиновник сначала бы обрадовался, что денег стало еще больше, но через неделю он бы сошел с ума от тишины в доме. Потому что никакая сумма не стоит того, чтобы потерять родного человека. Но Воланд бы не стал его жалеть: «Ты сам выбрал, ты же хотел жить как свинья. Вот и живи».

Самое страшное началось бы в школе. Воланд зашел бы на урок литературы — как раз когда мы проходим «Мастера и Маргариту». Учительница бы спросила: «Дети, а что такое совесть?». Класс бы загудел: кто-то полез в интернет, кто-то закатил глаза. И тут Воланд, сидящий на последней парте в образе новенького, поднял бы руку. «Совесть, — сказал бы он тихо, — это когда ты смотришь на бездомного кота на морозе и не проходишь мимо. А многие ли из вас это делают?». В классе повисла бы тишина. Потому что мы все привыкли делать скриншоты бедности, но не помогать. Воланд бы вздохнул и достал колоду карт. «Давайте играть, — предложил бы он. — Ставка — ваша пятерка по литературе. Условие: вы должны честно сказать, зачем вы учитесь. Первый, кто соврет, лишится языка на неделю». И мы бы поняли, что не знаем, зачем мы учимся. Кто-то сказал бы «для мамы», кто-то «чтобы поступить», а один парень, самый тихий отличник, вдруг заплакал бы и сказал: «Я не знаю, зачем живу». И Воланд бы улыбнулся, но грустно. «Вот, — сказал бы он, — а вы говорите, что я зло».

Кульминацией стал бы его бал. Сегодняшний бал Воланда проходил бы не в старинном особняке, а в заброшенном торговом центре «Зимняя вишня». Там, где когда-то погибли люди. Туда бы приехали не ведьмы и вампиры, а наши с вами соседи: дядя Вася, который всю жизнь пилит жену; тетя Света, которая завидует блогерам; Вова, который скидывает домашку на нейросеть; и девочка Аня, которая ради лайков выложила в сеть видео своей ссоры с мамой. Все они были бы в масках — красивых, с золотом и стразами, но под масками у каждого было бы лицо злого ребенка. Воланд бы ходил среди них и говорил: «Веселитесь! Вы же думали, что свобода — это делать, что хочешь. А свобода — это отвечать за то, что сделал. Вы не свободны, вы просто развязаны». И он бы заставил их снять маски. И все увидели бы, что под красивой улыбкой Ани — пустота, а у дяди Васи — черная дыра вместо сердца. Они бы закричали и побежали к выходу, но двери оказались бы заперты. А Воланд стоял бы у разбитого зеркала в фойе и смотрел на свое отражение, которое не показывало лица.

Но, как и в романе, все закончилось бы хорошо. Потому что в нашем городе, среди всей этой суеты, живет баба Нюра из соседнего подъезда. Она старенькая, ходит с клюшкой, по утрам кормит голубей. У нее нет интернета, и она не знает, кто такие тиктокеры. Она просто выходит во двор и разговаривает с птицами. И когда Воланд проходил мимо, она подняла на него глаза и сказала: «Здравствуй, сынок. Что-то ты бледный. Садись, я пирожков напекла». Воланд, который не брал в рот ничего земного, вдруг сел на лавочку и взял пирожок. Он съел его, и на секунду его глаза стали человеческими. «Спасибо, — сказал он. — А ведь я искал Повелителя Тьмы, а нашел бабку с пирожками. Значит, жив еще ваш город». И он исчез.

Утром бы ничего не изменилось: опять пошел снег, люди побежали на работу, блогер купил новый айфон, чиновник забыл про дочь, а в школе мы писали сочинение про Воланда. Но что-то бы сдвинулось. Может быть, тот тихий отличник, который заплакал на уроке, вдруг пошел бы волонтерить в приют для животных. Или дядя Вася перестал бы пить. Или Аня стерла бы свой грустный аккаунт и обняла маму. Воланд пришел не для того, чтобы наказать нас. Он пришел, чтобы напомнить: мы сами выбираем, быть нам людьми или тенями. И если завтра в наш город придет Дьявол, он, скорее всего, будет разочарован, увидев, что люди уже давно стали хуже него: они продали души не за власть, а за скуку. Но пока есть те, кто печет пирожки просто так, без выгоды, у нас есть шанс. Потому что тьма бессильна перед честной добротой. И я хочу верить, что если Воланд придет к нам, он не найдет себе последователей. Или найдет, но не всех. Иначе зачем вообще просыпаться по утрам?