На чьей стороне ваши симпатии в период политического кризиса 1991–1993?

В девяносто первом году мне было двенадцать. Я стоял на балконе своей квартиры в спальном районе Москвы и смотрел, как по пустому проспекту едут танки. Это было странное, нереальное зрелище — словно кино, но без звука, только гул моторов, от которого дрожали стекла. Мама плакала на кухне, папа молча курил в прихожей, хотя никогда не курил дома. Я не понимал тогда, что происходит, но чувствовал кожей: мир раскололся. И вопрос, на чьей стороне мои симпатии, я задаю себе до сих пор.

Наверное, любой школьник скажет, что его симпатии — на стороне демократии, свободы, Ельцина, стоящего на танке. Это красиво, это правильно, это написано в учебниках. Но я помню другое. Я помню лицо своего деда, который приехал к нам из провинции в девяносто третьем. Он сидел перед телевизором, смотрел, как дымится Белый дом, и молча гладил свою медаль «За взятие Берлина». А потом сказал: «Страну развалили, внучек». И я не мог ему возразить, потому что для меня его седые усы и дрожащие руки были важнее любых политических лозунгов.

Кризис 1991–1993 годов — это не просто смена власти. Это трагедия миллионов людей, которые проснулись в другой стране. Моя бабушка, учительница истории, потеряла все сбережения за одну ночь. Она держала в руках обесцененные купюры и шептала: «За это я работала сорок лет?». И вот тут начинается самое сложное. Я понимаю умом, что старый Советский Союз был болен, что он не мог дальше существовать, что реформы были необходимы. Но сердцем — я на стороне тех, кто испугался. Кто не понял. Кто остался без пенсии, без завода, без уверенности в завтрашнем дне.

Осень девяносто третьего я помню особенно остро. Мы жили рядом с Останкино, и ту ночь, когда захватили телецентр, я не забуду никогда. Мать задернула шторы, мы сидели в темноте при свечах, слушали странные хрипы из радиоприемника. А наутро во дворе стоял бронетранспортер, и солдаты с усталыми лицами пили чай из термосов, которыми угощали их бабушки. И снова я не мог выбрать: эти солдаты — они враги или защитники? Они пришли стрелять в парламент или охранять порядок? Война — она всегда грязна, и в ней нет чистых сторон.

А потом я вспоминаю другое. Своего отца, который в девяносто первом ночами не спал, переписывал какие-то листовки на старой печатной машинке. Он верил, что мы строим новую, свободную Россию — без коммунистического диктата, без очередей, без запретных книг. Для него Ельцин был героем. И я завидовал этой вере. Мне хотелось тоже так ясно видеть мир: вот «наши», вот «враги». Но жизнь оказалась сложнее. Через пару лет, когда начались чеченские войны и страна погрузилась в нищету, отец заплакал, глядя на новогоднее обращение, и сказал: «Мы хотели как лучше…».

Конечно, сидя за партой и отвечая урок, я напишу правильные слова: что стоял на стороне демократических реформ, что поддерживал новый парламент и новую Конституцию. Что развал СССР был неизбежен, а подавление мятежа в девяносто третьем — жестокой, но необходимой мерой. Учитель поставит пятерку. Но внутри меня навсегда останется этот спор — между дедом и отцом, между страхом и надеждой, между «как было» и «как стало».

Может быть, мои симпатии — вообще не на стороне политиков. Ни Горбачева, который так и не решился, ни Ельцина, который решился слишком резко, ни Хасбулатова с Руцким, которые раздували огонь. Мои симпатии — на стороне обычных людей, которые оказались между жерновами истории. На стороне той женщины, что продавала на рынке последние семейные сережки, чтобы прокормить детей. На стороне того старика, который стоял у метро с плакатом «Верните СССР», потому что вся его жизнь осталась в той стране. На стороне солдата, который не хотел стрелять, но выполнял приказ.

В учебниках пишут, что кризис закончился принятием Конституции и установлением президентской республики. Но для миллионов семей он не закончился никогда. Моя мама до сих пор вздрагивает, когда слышит громкий хлопок, а папа переключает телеканал, если показывают хронику 1993 года. И я понимаю, что история — это не только параграфы. Это боль, которая передается от поколения к поколению.

Поэтому, отвечая на вопрос учителя, я скажу честно: мои симпатии — на стороне тех, кто в те годы пытался сохранить человеческое лицо. Кто не стал строить баррикады из ненависти. Кто среди хаоса и разрухи находил слова утешения. Кто помнил, что за любым политическим лозунгом стоят живые люди — с их страхами, надеждами и правдой. И, наверное, именно это и есть самый трудный урок тех лет: в гражданской войне, даже если она идет только в парламенте и на улицах, никогда не бывает правых и виноватых. Есть только люди, которым больно. И я — на их стороне. Навсегда.