Мифологема «Женщина» в народной культуре и классическом искусстве славян

Когда я думаю о женщине в славянской народной культуре, перед глазами встает не просто человек, а целая вселенная. В древних мифах, в вышивке на рушниках, в глиняных игрушках женщина была не матерью и не женой в бытовом смысле — она была Берегиней. Это слово пахнет медом и травой, оно древнее, как сама земля. Мать-Сыра-Земля — вот главный, самый святой образ. Её представляли женщиной с большими полями-руками, из которых растут колосья, и с глазами-озерами, глубокими и мудрыми. К ней обращались с просьбой о дожде или урожае, её целовали после пахоты, чтобы задобрить. В этой женщине не было ни капли слабости — она была силой, дающей жизнь, и могилой, принимающей тела обратно. И так же, как земля, женщина в народном сознании несла двойную тайну: она могла подарить тепло и достаток, но могла и погубить, если обидеть её или нарушить законы предков.

Вспомните образы русских сказок, которые мы знаем с пеленок. Там женщина — это всегда судьба. Вот Василиса Премудрая: она не просто красивая девушка, она — волшебница, которая управляет временем и стихиями. Её мудрость — не книжная, а природная, интуитивная. Она знает, как испечь хлеб, сшить рубаху и превратить ночь в день. А рядом с ней — Баба-Яга, которую принято считать злой. Но если вдуматься, она же — хозяйка леса, границы между мирами. Она не злая, она — справедливая. Она даёт герою клубок ниток, который ведет его к счастью, но только после того, как проверит его силу духа. В яге, в этой костяной ноге, сохранился древний страх перед могуществом женщины, которая не подчиняется никому, кроме самой природы. Это не «слабая половина человечества», как говорят сейчас. Это — стихия. И классическое искусство славян, живопись девятнадцатого и начала двадцатого века, этот стихийный образ не забыло, а наоборот — вывело его на полотна, сделав бессмертным.

Посмотрите на картины Виктора Васнецова. Его «Алёнушка» сидит у пруда. С виду — простая крестьянская девчонка, босая, в поношенном сарафане. Но сколько тоски в её глазах! Это же не просто грусть, это — тоска всей русской земли по дому, по покою. Она сливается с лесом, с омутом, становится их частью. А его «Снегурочка»? Она — дитя мороза и весны, ледяная девочка, которая тает от любви. Васнецов показал женщину как явление природы: красивую, холодную, обреченную. Но есть и другой художник — Борис Кустодиев. Его «Купчиха за чаем» — это полная противоположность Алёнушке. Это женщина-праздник, женщина-изобилие. Она сидит, как царица, на фоне самовара и арбузов, и от неё веет сытостью, радостью и спокойствием. Кустодиев взял народный идеал красоты — румяную, статную, дородную — и возвел его в символ. Но если мы посмотрим дальше, то увидим, что почти все художники, от Маковского до Архипова, рисовали крестьянок с удивительным уважением. Их женские лица не гладкие и кукольные, а обветренные, утомленные работой, с морщинками у глаз. Но в глазах этих женщин светится такое достоинство и сила, что понимаешь: именно на них держится мир.

Самое интересное начинается, когда мы соединяем народное и классическое. В народной культуре существовал архетип «женщины-вдовы» и «солдатки». Это трагический образ: она и отец, и мать, и кормилица. В классической музыке, в операх, эти мотивы тоже звучат. Вспомните «Князя Игоря» Бородина: Ярославна плачет на стене Путивля, обращаясь к ветру, солнцу и Днепру. Она не просто княгиня — она стала голосом всей поруганной русской земли. Она просит силы у природы, сливаясь с ней в едином горе. А в живописи Ге или Репина женщины выглядят как хранительницы правды. Я помню знаменитую картину «Боярыня Морозова». Староверка, закованная в цепи, поднимает руку с двуперстием. Она фанатична, жестока, но какая в ней страсть! Это та же Баба-Яга, только историческая. Она не боится царя, потому что за ней — древняя вера. Художник показал её как скалу, которую невозможно сдвинуть.

Но есть еще один, лирический, тихий образ женщины, который мне кажется самым точным. Это женщины, изображенные на полотнах Валентина Серова («Девушка, освещенная солнцем») или на картинах Михаила Врубеля («Царевна-Лебедь»). Там женщина — это переходное состояние между мирами. Врубелевская Царевна — это миг, когда дева оборачивается лебедем, а лебедь — девой. Это та самая граница, где кончается реальность и начинается сказка. И ведь если подумать, именно такой её видел народ: она может быть женой, матерью, а может — русалкой, заманивающей в омут, или райской птицей Сирин. Классическое искусство просто подарило этим мифам цвет, свет и холст.

Итог, наверное, такой. Мифологема женщины в славянской культуре — это не про тело, не про моду, не про социальный статус. Это про полноту бытия. Женщина — это и корень, и крона дерева жизни. Народная культура дала ей власть над природой и деторождением, а классическое искусство показало эту власть в красках и звуках, сделав её понятной нам, потомкам. Когда я смотрю на старую вышивку, где на концах полотенца вышита женщина с поднятыми руками — это как молитва. А когда вижу картину «Московский дворик» Поленова, где женщина с ребенком идет по траве — я понимаю, что это и есть тот самый рай, который мы ищем. Славянская женщина в культуре — это всегда больше, чем человек. Это — душа народа. Иногда печальная, как осенняя пашня, иногда веселая, как ярмарочное гуляние, но всегда — живая и настоящая.