Футлярность людей. А. П. Чехов «Крыжовник» и «Человек в футляре»

В рассказах Антона Павловича Чехова есть один страшный образ, который повторяется из раза в раз, словно навязчивый сон. Это образ футляра. Не просто старого пальто или чехла для скрипки, а некой невидимой оболочки, в которую человек прячет сам себя. Чехов написал об этом так пронзительно, что до сих пор, читая про Беликова или про брата Ивана Иваныча, мы вздрагиваем, потому что узнаем в них, быть может, самих себя или своих знакомых. Что же это за болезнь — «футлярность»? Это добровольное затворничество души, когда человек боится жизни, боится её шума, её красок, её неожиданностей и, главное, её свободы.

Самый знаменитый «футлярный» герой — это, конечно, Беликов из рассказа «Человек в футляре». Он весь упакован в свои предосторожности. В любую погоду он носит калоши, зонтик и пальто на вате. У него даже нож для перочинного ножичка в особом чехолке. Но самое страшное — это его «футляр» из мыслей. Он боится всего, что не запрещено циркулярами. «Как бы чего не вышло» — это его девиз. Он давит на всех своим страхом, и весь город, все учителя живут под гнетом этого скучного, жалкого человека. Казалось бы, что может быть смешнее? Он смешон, этот человечек в калошах. Но почему-то, когда читаешь, становится не смешно, а жутко. Потому что Беликов страшен не сам по себе, а тем, что он заражает страхом всех. Он — символ рабской психологии. Человек сам себе строит клетку и рад этой клетке. Он умирает, когда понимает, что жизнь может быть другой — бурной, как свидание с Варенькой, когда её брат спустил его с лестницы. Смерть Беликова — это его настоящий триумф. Он наконец-то попал в идеальный футляр — в гроб. И все вздохнули с облегчением, но радость длилась недолго. Потому что Беликов жив, он жив в каждом из нас, кто боится сделать шаг в сторону от правил.

Совсем другая история, но такая же грустная, рассказана в «Крыжовнике». Здесь футляр не из страха, а из иллюзии. Николай Иваныч Чимша-Гималайский всю жизнь мечтал об одном: купить усадьбу и есть там собственный крыжовник. Он женился по расчету на старой, некрасивой вдове, заморил её голодом, скопил деньги. И вот он — помещик. Он толстый, самодовольный, ленивый. Но самое страшное — он искренне счастлив. Он с упоением пробует жёсткий, кислый крыжовник и говорит: «Как вкусно!» Его футляр — это его усадьба, его забор, его кусты. Он отгородился от всего мира. Он не видит, что вокруг него нищета, грязь, трагедии. Ему всё равно. Его душа уснула. Вот это, по-моему, даже страшнее, чем Беликов. Беликов хотя бы осознавал свою ничтожность, он боялся. А этот счастлив. Он добровольно заточил себя в свой маленький мирок, где главное — свой крыжовник. И что самое ужасное — Чехов показывает, что таких людей много. Они живут по инерции, создавая себе искусственные смыслы.

Иван Иваныч, который рассказывает эту историю, выходит под дождь и говорит потрясающие слова: «Не успокаивайтесь! Не давайте усыплять себя! Пока молоды, сильны, бодры, не уставайте делать добро!» Он говорит, что за каждой дверью счастливого человека должен стоять кто-то с молоточком и напоминать ему о несчастьях других. Этот «человек с молоточком» — это голос совести. Но почему же так трудно быть этим человеком? Почему мы все тяготеем к футляру? Потому что в футляре удобно. Там тихо, спокойно, предсказуемо. Там не надо думать о том, как помочь ближнему, не надо бороться с несправедливостью. Достаточно закрыть дверь и радоваться своему крыжовнику.

Чехов пишет, что настоящая жизнь — это не крыжовник и не калоши. Настоящая жизнь — это когда ты открыт миру. Когда ты можешь совершить ошибку, упасть, подняться, но не прятаться. Это трудно. В «Человеке в футляре» мы видим, как любовь, казалось бы, способна вытащить человека из его убежища. Беликов даже чуть не женился. Но страх оказался сильнее. В «Крыжовнике» же любви нет вообще — есть только расчет и самолюбование.

Чехов не учит нас морали, он просто показывает зеркало. И мы смотрим в это зеркало. Не прячемся ли мы за своими «футлярами»? Не говорим ли мы: «Я ничего не могу изменить»? Не варимся ли мы в собственном соку, попрекая мир за его несовершенство? Футлярность — это и есть отказ от жизни. Это страх перед живой, настоящей, иногда грубой, иногда несправедливой, но единственной данной нам жизнью. Выбор каждый делает сам: или кислый крыжовник в собственном саду, или открытое небо, по которому, как говорится у Чехова, «с наслаждением носятся чибисы и с криком сообщают друг другу вести». Я думаю, Чехов звал нас к этому небу. Он призывал вылезти из своего футляра и жить по-настоящему — с болью, с радостью, с добром, а не с кислым крыжовником.