Французское высшее образование и французское студенчество накануне событий весны 1968 года

Франция, весна 1968 года. Еще не прогремели первые выстрелы баррикад, еще не запылали автомобили в Латинском квартале, но ветер уже дул. Он проникал в высокие сводчатые залы Сорбонны, залетал в тесные комнаты университетских общежитий в пригороде Нантера, шелестел страницами брошюр запрещенных авторов. Я хочу рассказать вам об этом удивительном мире — мире французского студента, который стоял на пороге перемен и еще не знал, что сам станет их главным героем.

Представьте себе Париж. Не тот глянцевый, с башнями и бульварами, а Париж студенческий. Узкие улочки Пятого округа, где воздух пахнет сыростью, старыми книгами и дешевым кофе. Утром, в семь часов, улица Сен-Жак уже наполняется молодыми людьми. Они не похожи на нынешних студентов. Девушки в коротких юбках и гольфах, парни в черных водолазках и потертых вельветовых пиджаках. У многих в руках обязательный атрибут — пачка сигарет «Gauloises» без фильтра и томик Сартра или Камю. Студент философского факультета мог гордиться тем, что прочел «Бытие и ничто», а студент-социолог считал делом чести поспорить о теории отчуждения Маркса, даже если он сам жил в крошечной мансарде и питался макаронами.

Система французского образования в те годы была похожа на старинный замок с толстыми стенами. Она была величественной, нерушимой и… совершенно оторванной от жизни. Университет, этот «храм науки», на деле напоминал законсервированный музей. Профессор — «патрон» — стоял на кафедре, как жрец. Он читал лекцию, не поднимая головы от записей, не замечая, что в зале на триста мест сидит семьсот студентов. Диплом давал право на престижную работу, но сам процесс учебы был скучным, догматичным и безжалостным. Экзамены походили на жертвоприношение: из сотен студентов в конце года оставалась горстка счастливчиков. Остальные вылетали, пополняя армию разочарованной молодежи. И вот эта система трещала по швам. Студентов стало слишком много. Старые аудитории не вмещали всех желающих, в библиотеках не хватало книг, а в общежитиях царила средневековая атмосфера — строгий комендантский час и запрет на посещение другого пола. Свобода, которую так любили проповедовать на бумаге, в стенах университета заканчивалась.

Но если внутри «храма» было тихо и монотонно, то за его стенами кипела жизнь. Французское студенчество конца 60-х — это удивительное сочетание серьезности и легкомыслия, бунта и романтики. Вечером студенты собирались в кафе. «Кафе Флор» или «Дё Маго» были слишком дороги и пафосны, поэтому шли в обычные бистро. За столиками, залитыми вином и кофе, рождались идеи. Говорили о войне во Вьетнаме, которая казалась чудовищной несправедливостью. Читали отрывки из газеты «Le Monde» и яростно клеймили президента де Голля, который, по их мнению, превратил Францию в скучное консервативное болото. В моду входили новые музыкальные течения — поп-арт, рок-н-ролл. Девушки красили губы бледно-розовой помадой, а парни отращивали волосы, вызывая гнев преподавателей. Казалось, что в воздухе висит электричество. Студент чувствовал себя одновременно французским гражданином будущего и изгоем в собственном настоящем. У него были новые идеи о свободе, любви, искусстве, но старый мир не желал их слышать.

Именно в этом конфликте и зрела трагедия. Студенчество Нантера — пригорода, где вырос новый, экспериментальный университет — стало эпицентром. Там не было старых профессоров с их пыльными лекциями. Там была бетонная коробка, воплощение модернизма, в которой, как ни странно, дух свободы ощущался еще острее. Студенты (которых уже тогда называли «левыми») требовали реформ. Им казалось абсурдным жить по правилам, написанным людьми, которые пережили Вторую мировую войну и теперь боялись всего нового. Полицейские патрули, строгая мораль, запреты на агитацию в стенах университета — все это вызывало смех и гнев. Студент чувствовал себя песчинкой в огромной бюрократической мельнице. Учеба потеряла смысл, если она не меняет жизнь. Диплом казался бумажкой, если тебе нечего сказать миру.

И вот наступил март 1968 года. Тогда еще было тихо. Студенты ходили на лекции, спорили, влюблялись. В маленьких книжных лавках на бульваре Сен-Мишель продавались дешевые издания «Ситуационистского Интернационала». На стенах иногда появлялись надписи, сделанные баллончиком с краской. «Скука контрреволюционна», — писал кто-то. «Под мостовой — пляж», — вторил другой. Эти слова казались загадкой, но они были пророческими. Студенчество копило не только знания, но и огромную психическую энергию. Оно было уставшим от обещаний «светлого будущего», которое на деле оборачивалось очередной скучной работой в офисе.

Любопытно, что этот мир был полон контрастов. С одной стороны — огромная социальная мобилизация, митинги против войны во Вьетнаме, солидарность с кубинской революцией. С другой — абсолютная личная свобода, гедонизм, поиск удовольствия. Студент мог утром участвовать в демонстрации, днем слушать лекцию об экзистенциализме, а вечером идти в киноклуб смотреть фильмы Годара, которые переворачивали представление о том, как снимать кино. Все было перемешано. То, что мы сейчас называем «культурным шоком», тогда было нормой жизни.

Мне кажется, французский студент весны 1968 года был похож на птицу, которая долго сидела в клетке, видела мир за окном и вдруг поняла, что дверца не заперта, а просто прикрыта. У него было много книг в голове, много искренней веры в то, что мир можно сделать лучше, и, самое главное, у него было время. Время на бесконечные споры, на ночные бдения, на чтение запрещенных стихов. Вся эта подготовительная работа мысли вылилась в то, что потом назовут «Май 68-го».

Они не знали, какой будет их Франция завтра. Но они точно знали, какой им не хочется видеть ее сегодня. Именно это кипение, эта неуловимая смесь надежды и отчаяния, свободы и скованности и составляли суть того удивительного времени. Накануне бури было тревожно и сладко. Воздух звенел от напряжения, как струна, которую вот-вот перережут. Студенты смотрели на Нотр-Дам, поднимали воротники пиджаков, закуривали последнюю сигарету перед лекцией и… чувствовали, что история пишется прямо сейчас, в их душах и на парижских булыжниках.