Эссе на тему «Один день из жизни советского человека в 1950–1960-х гг.»

Утро начиналось не с кофе — его в доме не водилось, а с крепкого сладкого чая, который мама заваривала в большом пузатом чайнике, укутанном в тряпичную куклу. За окном ещё висел сизый рассвет, накрапывал мелкий дождик, пахло мокрым асфальтом и, кажется, сиренью из соседнего палисадника. Я просыпался от этого запаха и от тихого звона ложек. В комнате было тесно, но уютно: моя кровать — раскладушка, папин письменный стол у окна, этажерка с книгами, на стене ковёр с оленями и репродукция Левитана. Будильник «Молния» показывал без пятнадцати семь. Папа уже брился в коридоре, мама накрывала на стол. Главным блюдом всегда была каша — то пшённая на молоке, то рисовая с изюмом, а по праздникам — манная с комочками, которые я терпеть не мог, но ел, потому что «солдаты в окопах такой не видели». Хлеб был простой, серый, нарезанный толстыми ломтями, к нему — кусочек масла и сахарный песок в расписной сахарнице. Мы завтракали молча, потому что папа слушал последние известия по радио «Рекорд». Голос Левитана звучал торжественно, он сообщал о новых стройках, о рекордах надоя, о запусках ракет. Мне было лет десять, мир казался огромным и понятным. После завтрака я надевал на голову форменную фуражку с лакированным козырьком, повязывал пионерский галстук — его утюжила мама каждое утро — и выбегал во двор.

Во дворе у нас было шумно до самого вечера. Мы жили в старом кирпичном доме на окраине, и наш двор был целым государством. Здесь стояли голубятни, сохло бельё на верёвках, пахло сырой землёй от недавно вскопанных клумб. Я шёл в школу не один, а с толпой таких же мальчишек и девчонок. Мы бежали через дорогу, пиная пустые консервные банки, перепрыгивая лужи. В школе было строго: форма, парты с откидными крышками, чернильницы-непроливайки. На первой перемене галстуки поправляли, потому что дежурный с красной повязкой на рукаве мог сделать замечание. Учительница, Марья Ивановна, женщина с добрым лицом и громким голосом, рассказывала нам о героях войны, о том, как страна поднимается из руин, о новых заводах. Мы писали диктанты про «мирный труд советского народа» и решали задачи про тракторы и урожай пшеницы. На большой перемене в столовой давали манную кашу и чай с булкой. Я помню запах этой столовой — смесь хлорки, кипячёного молока и горячего хлеба. Мы сидели за длинными столами, макая булки в сладкий чай, и обсуждали новый фильм про Чапаева или про лётчиков. Всё было серьёзно, но одновременно по-детски весело. Уроки заканчивались в час дня, и мы снова вылетали во двор — делать уроки не хотелось, хотелось на речку или в лес.

После школы я обычно шёл домой, но если мама была на смене, то я бежал к бабушке. Бабушка жила в маленьком деревянном домике с печкой, и это был целый мир. У неё в сенях пахло сушёными яблоками и мятой, на полке стояли банки с крупой, а в углу висела икона. Бабушка не работала на заводе, она сидела с внуками, вязала носки и слушала радио. Она говорила мне: «Учись, внучок, наука — свет, а неученье — тьма». Мы пили с ней компот из сухофруктов, ели пирожки с капустой — они были пышные, румяные, с хрустящей корочкой. Она рассказывала о том, как они жили до войны, как боялись, как ждали Победу, как отец вернулся с фронта без руки. В её рассказах не было злости, было только тихое, мудрое терпение. Я сидел на скамейке у её дома, смотрел на облака и представлял себя космонавтом — ведь Гагарин уже полетел, и это было чудо, о котором говорили везде. Дворы были полны мальчишек, которые строили модели ракет из картона и стреляли друг в друга из самодельных рогаток. Вечером надо было идти домой, потому что папа мог заругать за опоздание.

Вечер в нашей семье был ритуалом. Папа приходил с завода усталый, с газетой «Правда» в кармане. Мама ставила на стол суп, второе — обычно картофельное пюре с котлетой или тушёную капусту с сосисками. Мы ужинали все вместе, под звуки того же радиоприёмника. После ужина папа садился чинить мои ботинки или мамину швейную машинку, а я делал уроки за тем самым письменным столом. Свет от лампы под зелёным абажуром ложился на тетрадку, и я старательно выводил буквы. Иногда к нам приходили соседи — дядя Коля или тётя Зина — и начинались долгие разговоры о жизни, о политике, о том, что цены снизили, а в магазин завезли венгерские консервы. Я лежал на раскладушке под одеялом и слушал эти беседы. Они казались мне скучными, взрослыми. Но в эти моменты я чувствовал особое тепло, когда весь дом наполнен голосами, запахом махорки и крепкого чая, и знаешь, что завтра будет такой же день. Перед сном я выходил на балкон. Над городом зажигались огни, из открытых окон доносилась музыка — то ли духовая, то ли патефон. Было тихо и огромно небо. Иногда я видел спутник — крошечную звёздочку, бегущую по тёмному небу, и сердце замирало от гордости и какой-то светлой, детской веры в то, что впереди всё будет хорошо. Чтобы чай всегда был сладким, чтобы не было войны, чтобы папа не уставал.

Пожалуй, именно это чувство было главным в том дне — чувство простого, трудового счастья. Мы жили небогато, тесно, но в этом тесном мире была ясность и уверенность. Каждый знал своё место: пионер — будь готов, рабочий — на завод, мать — на кухне и у станка. Всё было по полочкам, по плану. Но при этом в воздухе висело что-то электрическое, воздушное — может быть, только что отгремевшая война заставляла ценить мир, или первый полёт в космос поднимал головы кверху. В этот день я не сделал ничего особенного: сходил в школу, поел бабушкиных пирожков, послушал радио, заснул под взрослые разговоры. Но когда я просыпался наутро под звон ложечек о чашки, я точно знал, что я — частица огромной страны, которая строит воздушные замки и стальные заводы. И это было самым главным приключением, которое давала нам эпоха. А значит, и день прожит не зря.