Эрнст Донаньи. Музыкальный критик. В чем схож с Брамсом в плане критики

Эрнст фон Донаньи. Композитор, пианист, дирижёр. А ещё — музыкальный критик. Когда я впервые об этом узнал, мне показалось это странным: как так, человек сам творит музыку, а потом берётся судить других? Но потом я начал читать его статьи, слушать его произведения, и мне открылось кое-что важное. Донаньи, оказывается, был не просто критиком. Он был хранителем. Хранителем того, что он считал настоящей музыкой. И вот тут, в этом его строгом, почти фанатичном служении искусству, я увидел удивительную связь с Иоганнесом Брамсом.

Нужно представить себе конец XIX и начало XX века. Время, когда в музыке всё начинало бурлить. Вагнер со своими бесконечными мелодиями, драматическими полётами валькирий и философскими безднами. Лист с его виртуозностью, блеском и программностью. А потом — совсем новые течения, которые позже назовут модернизмом. Диссонансы, ломаные ритмы, уход от тональности. И в этом шумном, ярком, постоянно меняющемся мире стояли такие люди, как Брамс и Донаньи. Они не боялись нового, нет. Но они хотели, чтобы новое вырастало из старого, а не разрушало его с корнем.

Брамс был известен своей строгостью. Он мог написать о новом сочинении друга, что оно «хорошо сделано», и это была высшая похвала. Он не любил излишней внешней красивости, пустой виртуозности ради эффекта. Он требовал от музыки логики, глубины, мастерства. В его собственных симфониях, камерных ансамблях слышна эта удивительная работа: каждая нота на своём месте, каждый голос имеет значение, всё подчинено строгой, но живой форме. Брамс часто бывал суров в оценках, потому что очень серьёзно относился к своему делу.

Донаньи в этом смысле был его прямым наследником. Когда он брал в руки перо критика, он не развлекался. Он вглядывался в партитуру, как следователь в улики. За ярким, но пустым пассажем он сразу видел отсутствие мысли. За модным диссонансом — попытку спрятать бедность гармонии. В одной из своих рецензий он мог разнести в пух и прах модного композитора за то, что тот «пытается заменить настоящую полифонию шумом». И в этом Брамс и Донаньи были абсолютно едины. Для них обоих музыка была не просто чувством или шоу. Это была высокая интеллектуальная работа, требующая знания законов и умения их применять.

Но самое интересное — их критика была обращена не только на других. Она была обращена и на себя. Брамс мог годами держать в столе свои произведения, переписывать их, шлифовать. Он был беспощаден к себе. Донаньи — точно так же. Его музыкальный язык был консервативен по форме. Он не писал атональных пьес, как Шёнберг. Он оставался верен классической гармонии и структуре. Но внутри этих рамок он достигал поразительной глубины. Его фортепианные концерты, его «Вариации на тему детской песенки» — это не просто «старая музыка». Это разговор с традицией на равных. Это диалог с Бетховеном, с Брамсом. Донаньи не подражал им, нет. Он продолжал их дело.

И вот тут кроется их главное сходство с Брамсом в плане критики. Они оба критиковали не столько за «неправильные» звуки, сколько за отсутствие честности. За фальшь. За желание быть модным вместо того, чтобы быть настоящим. Брамс язвительно высмеивал «программных» композиторов, которые вкладывали в музыку объяснения из жизни, считая, что музыка должна говорить сама за себя. Донаньи писал, что «композитор, который пишет для того, чтобы удивить, забывает, что удивление — самое быстро проходящее чувство». Они требовали от музыканта профессионализма и чистоты намерений.

В современном мире, где всё так быстро меняется, мне кажется очень ценным этот урок. Донаньи и Брамс напоминают нам, что быть строгим — не значит быть злым. Быть консервативным — не значит быть отсталым. Их критика была криком о том, что искусство — это мост между поколениями. Что нельзя просто сжечь всё, что построили до тебя, и начать строить с нуля. Нужно сначала научиться видеть красоту в старых камнях, а потом уже класть свои.

Когда я слушаю музыку Донаньи, я слышу в ней не только голос самого композитора, но и эхо голоса Брамса. Этот же голос слышен в его статьях. Голос человека, который любит музыку слишком сильно, чтобы позволить ей опускаться до уровня пустого развлечения. Он не боялся остаться в меньшинстве. Он не гнался за аплодисментами.

Наверное, это и есть настоящее мужество критика. Не просто ругать или хвалить, а стоять на своём, верить в то, что порядок, гармония и мастерство важнее сиюминутной славы. Донаньи, как и Брамс, учит нас не бояться времени. Они оба знали, что настоящая музыка переживёт и критиков, и моду. И, оглядываясь назад, я понимаю: они были правы.