Что привлекает и что настораживает меня в старых хозяевах «Вишневого сада»?

Когда я читал пьесу Чехова «Вишневый сад», у меня возникло странное чувство, будто я смотрю на красивый, но уже увядающий букет цветов. С одной стороны, от него исходит такой нежный, щемящий аромат, что хочется закрыть глаза и ни о чем не думать. А с другой – понимаешь, что это уже не живые цветы, от них веет чем-то обреченным и даже немного пугающим. То же самое и со старыми хозяевами сада – с Любовью Андреевной Раневской и ее братом Леонидом Андреевичем Гаевым. Они одновременно и привлекают меня своей какой-то нездешней красотой души, и настораживают своим полным нежеланием видеть реальность.

Что же меня в них привлекает? Прежде всего, их удивительная искренность. Они не играют, не притворяются. Раневская, когда говорит о своей любви к саду, к прошлому, к погибшему сыну, плачет настоящими слезами. Она чувствует музыку жизни, ей больно от грубости и пошлости, которые несет с собой новый мир Лопахина. Помните, как она целует шкаф? Это выглядит смешно и трогательно одновременно. Она не боится быть смешной, не боится казаться слабой. В этом есть какое-то детское, чистое очарование. Эти люди умеют ценить красоту, для них вишневый сад – это не просто земельный участок, а целая вселенная, история их рода, символ ушедшей беззаботной жизни. Они способны на душевные порывы: Раневская, несмотря на безденежье, отдает последнее золото прохожему, а Гаев произносит прочувствованные монологи, пусть и в пустоту. В мире, где все меряется деньгами и выгодой, их безоглядная щедрость и широта души кажутся чем-то удивительно благородным. Они живут сердцем, а не кошельком, и в этом, наверное, главная причина моего восхищения.

Но ровно в той же черте кроется и то, что меня в них настораживает, а иногда и откровенно раздражает. Их «сердечность» оборачивается ужасным инфантилизмом и безответственностью. Они, как большие дети, живут в своем сказочном мире, отказываясь замечать, что дом рушится, что имение продадут с молотка, что их слуги голодают. Раневская швыряется деньгами, зная, что есть нечего, а Гаев придумывает несбыточные планы спасения («я достану денег, я выпишу вексель, я все устрою»), но не делает ни одной реальной попытки. Их красивые слова обесцениваются, когда нет действий. Это настораживает, потому что за их поэтичностью и любовью к прошлому скрывается глубокий эгоизм. Они думают о своей душе, о своих воспоминаниях, но абсолютно не думают о тех, кто от них зависит – о Фирсе, которого забывают в заколоченном доме, о своих приемных детях – Варе и Ане, чье будущее они рушат своим бездействием.

Меня пугает в старых хозяевах их полное бессилие перед жизнью. Они не могут изменить даже то, что изменить в их силах. Когда Лопахин предлагает план спасения (вырубить сад и сдать землю под дачи), они не могут его принять не потому, что это невозможно, а потому, что это «пошло», «некрасиво». Для них важнее сохранить иллюзию благородства, чем реальность спасения. Это похоже на болезнь, которая парализует волю. Они не способны ни на борьбу, ни на компромисс. Они просто плывут по течению, красиво страдая и вздыхая. В их поведении сквозит какая-то обреченная пассивность, которая пугает меня как человека, привыкшего думать, что что-то зависит от моих собственных решений.

Получается, что привлекает меня в Раневской и Гаеве именно их человечность, их нежность, их тонкая душевная организация. Это то, что исчезает из мира, где все решают деньги. А настораживает то, что эта же самая нежность оказывается смертельным ядом. Она лишает их сил и в конечном счете оказывается разрушительной для всех вокруг. Они – прекрасные, но беспомощные обломки ушедшей эпохи. Когда я читал финал, мне было их безумно жаль, особенно когда Фирса забыли в пустом доме. Но в то же время я понимал, что по-другому быть не могло. Их уход – это печальная, но неизбежная закономерность. Они не могут жить в новом мире, потому что не принимают его правил. И это, пожалуй, самое грустное и самое настораживающее – их красивая и мучительная неспособность измениться.

Глядя на них, я задаю себе вопрос: что лучше – быть красивым и беспомощным, как вишневый цвет, который погибнет от первого ветра, или быть практичным и грубым, как топор Лопахина, который этот сад вырубает? Наверное, правда, как всегда, где-то посередине. Но пока что «вишневый сад» умирает вместе со своими старыми хозяевами, оставляя после себя лишь щемящее чувство утраты. Их образы научили меня тому, что жить только прошлым и только чувствами опасно – это дорога в никуда. И хотя я восхищаюсь их искренностью, я точно не хочу быть похожим на них в их пассивности. И это, наверное, главный урок, который вынес я из этой пьесы.