Численность и воспроизводство населения России, тенденции их изменения в XX и XXI веке

Численность и воспроизводство населения России, тенденции их изменения в XX и XXI веке

Иногда, глядя на старые фотографии в семейном альбоме, я думаю о том, сколько людей жило до нас. Кажется, что история — это что-то далекое, про царей и войны, написанное в учебниках. Но если присмотреться, то история нашей страны — это история миллионов простых семей. И самое страшное, что происходит с этими семьями, — это исчезновение. В двадцатом веке Россия прошла через такие бури, что её население словно бы неслось в бурной реке, то взлетая на гребень волны, то падая в пучину. И сегодня, в веке двадцать первом, мы всё ещё слышим этот тревожный гул.

Мне кажется, что двадцатый век начался для России с огромной надежды. В начале 1900-х годов в империи жило около 130 миллионов человек. Это была огромная крестьянская страна, где рождалось очень много детей. Рождаемость была высокая, почти как в азиатских странах, но и смертность, особенно детская, была ужасающе высокой. Жизнь была тяжелой, но людей было много, и казалось, что так будет всегда. Первая мировая война и Гражданская война стали первым страшным провалом. Миллионы людей погибли на фронтах, умерли от голода и болезней, эмигрировали. Это была первая демографическая яма, из которой страна выползала долго и мучительно.

Потом был страшный голод 1930-х годов и репрессии. Это не просто цифры в отчётах, это конкретные судьбы, которые оборвались. Моя прабабушка рассказывала, как в деревне остались одни женщины и дети, потому что мужчин «забрали». Вот так, одним росчерком пера, из жизни вычёркивались целые поколения. А затем грянула самая страшная трагедия — Великая Отечественная война. Цифры здесь уже не просто большие, они чудовищные. Около 27 миллионов человек погибло. Это значит, что практически каждая советская семья потеряла кого-то. Целое поколение мужчин было выкошено. После войны в стране был огромный дисбаланс: женщин было намного больше, чем мужчин. Рождаемость упала, потому что некому было рожать, и миллионы людей были сломлены морально. Страна снова залечивала раны, и этот процесс занял почти двадцать лет.

В 1950-60-е годы наступило недолгое, но очень важное время — «демографический бум». Родилось много детей тех, кто выжил в войну. Люди верили в будущее, в полёт в космос, в светлую жизнь. Это поколение называют «беби-бумерами». Но, как я заметил, чем лучше становилась жизнь, тем меньше люди хотели иметь много детей. Сначала большие семьи были нормой, потом нормой стали семьи с двумя-тремя детьми, а к концу 1960-х годов — с одним-двумя. Страна перешла от традиционного типа воспроизводства (много рожают, много умирают) к современному (мало рожают, мало умирают, но стареют). И вот этот переход стал для России ловушкой. К 1980-м годам мы уже подошли к той черте, когда рождалось меньше детей, чем нужно, чтобы просто заменить уходящее поколение. Это называется «суженное воспроизводство», когда каждый новый «детский класс» меньше, чем класс их родителей. В итоге население по инерции ещё росло, но уже начинало стареть.

А потом наступил 1991 год. Распад СССР, кризис, шоковая терапия. Для демографии это была катастрофа, сопоставимая с военной. Нет, не было прямых боевых действий, но людей убивала безнадежность. Рождаемость рухнула до минимума (так называемый «русский крест», когда смертность превысила рождаемость), а смертность, наоборот, резко выросла. Люди умирали от алкоголизма, от стресса, от разбитых сердец. Миллионы людей, особенно мужчины среднего возраста, уходили из жизни. Я читал, что за 1990-е годы страна потеряла несколько миллионов человек сверх естественной убыли. Это было время, когда русские люди просто перестали верить в завтрашний день. Если нет уверенности, зачем рожать детей? Так начался самый глубокий демографический провал в XXI веке.

Двадцать первый век принёс надежду, но она оказалась зыбкой. В 2000-е годы, благодаря росту экономики и государственным программам (материнский капитал, например), рождаемость немного выросла. Даже появился термин «путинский демографический подъем». Но он был очень хрупким. Он опирался на то, что в детородный возраст входило многочисленное поколение тех самых «беби-бумеров» 1980-х. Сейчас эти «тучные» 2000-е закончились. В 2010-2020-е годы в детородный возраст входят очень малочисленные поколения 1990-х годов. Это «демографическая яма» эхом отзывается сегодня. Рождаемость снова упала, даже несмотря на все стимулы.

Сегодня Россия — одна из самых «старых» стран мира. У нас очень низкая рождаемость (около 1.4-1.5 ребенка на женщину, а нужно 2.1 для простого воспроизводства) и высокая смертность (особенно среди мужчин, которые до сих пор живут в среднем на 10 лет меньше женщин). Численность населения России (около 146 миллионов) держится в основном за счет миграции из бывших советских республик. Но приезжие люди часто имеют другую культуру, другие ценности, и это создает напряжение. Получается замкнутый круг: коренное население вымирает, естественная убыль огромна (более полумиллиона человек в год), а мигранты лишь отчасти заполняют эту пустоту.

Честно говоря, мне становится грустно от этих цифр. За XX век численность населения России выросла примерно в два раза, но какой ценой? Мы потеряли целые континенты судеб. А в XXI веке мы столкнулись с главной проблемой: россияне не хотят рожать. Причины понятны: жильё дорогое, зарплаты низкие, уверенности в завтрашнем дне мало, а «мода» на многодетные семьи давно прошла. Сейчас престижно иметь одного ребенка, дать ему всё лучшее, но не напрягаться.

Будущее России — это не только цифры в демографических таблицах. Это история о том, сможем ли мы, как страна, найти в себе силы не просто выживать, а жить полной жизнью, рожать детей не потому, что «государство заплатит», а потому что мы хотим продолжения своего рода. Кажется, что эти большие цифры — просто статистика. Но за каждым миллионом стоят люди, такие же, как я или мои родители. И от того, насколько нам будет хорошо и спокойно, зависит, будет ли нас завтра больше или меньше. Это вопрос не политиков, а всего нашего общества. Сможем ли мы когда-нибудь снова стать молодой и растущей страной? Пока я не знаю ответа. Но, глядя на свой класс, где у большинства есть только один брат или сестра, а у многих (как у меня) вообще никого, я чувствую, что тепла семейных «очагов» в современном мире стало как-то меньше. И эта прохлада — самая большая угроза для будущего.